крылья

Даниил.

После того собрания до меня наконец дошло, в каком ужасе может находиться Ава. Моя маленькая сестрёнка... Она всегда тянулась ко мне, цеплялась за рукав, верила, что я держу её мир в своих руках. И теперь — осталась только на меня. Только на меня.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и уронил голову на руки. Я один знал все её тайны, её дрожащие страхи и тихие мечты, пока... не поставил собственную похоть выше семьи, выше принципов, которыми когда-то гордился. Грудь жгло чувство вины.

Я не доглядел, не заметил, что он для неё стал шрамом — открытым, гноящимся, не закрывающимся ни на миг. Я боюсь за неё так, что дыхание сбивается, а сердце колотится в висках. И презираю себя за то, что позволил этому случиться.

Он вырвет у неё крылья. Те самые крылья, что ещё могли бы нести её лет тридцать — лёгкую, смеющуюся, живую. Я стиснул зубы, откинулся на спинку стула и резко провёл руками по лицу, будто хотел стереть с себя эту проклятую слабость.

Что мне делать? Что я вообще могу? Мы даже не уверены, что она на этом чёртовом острове. Мы даже не можем предположить, жива ли она.

В ушах всё ещё звенел её голосок, тонкий и светлый: «Даня...»

С того самого дня, как Ава появилась на свет, я жил только ожиданием — когда же она станет чуть постарше, хотя бы на день, чтобы родители, наконец, разрешили мне быть рядом. Но тогда... тогда мне было только смотреть. Смотреть, жадно ловить каждый её жест, каждую улыбку. А приближаться — нельзя.

Доктора уже успели навесить на меня своё клеймо — интермиттирующее взрывное расстройство. Слово чужое, страшное. Приговор. Они будто ждали, что я сорвусь и превращусь в чудовище. А я... был тише всех. Но меня это бесило до дрожи в пальцах.

Братья стороной обходили меня. Для них я был «гадкий утёнок» — бесполезный, лишний. К Святославу подходил — он отмахивался: — Иди к Тристану, он с тобой поиграет.

Но стоило ступить к двери Тристана — и всё превращалось в глухую стену.

Я помню... помню, как стоял босыми ногами на холодном полу, переминаясь с пятки на носок, стирая кулаками слёзы, которые всё равно катились по щекам.

— Кто? — донёсся глухой голос из-за двери.

— Тлистан... отклой, пожалуйста... папа снова поссолился с кем-то и поехал на лаботу... а Святослав сказал, что у него нет на меня влемени... Тлис, пожалуйста! — слова срывались, я уже почти захлёбывался, сглатывая рыдания.

— А от меня ты что хочешь? — хмуро отозвался он.

Я ткнулся лбом в дверь, ковыряя пальцем щель между досками.

— Тлис... мне скучно... давай поговолим... Тлис, открой, пожалуйста... будь моим блатом!..

— Я не люблю разговоры.

— Тлис... я могу молчать... я буду молчать... просто я один... — голос сломался на последнем слове.

— Ты всегда будешь один.

Эти слова резанули так, что я вздрогнул, словно от удара.

— Зачем ты так?.. — едва слышно пробормотал я, кутаясь руками в свой тонкий рукав.

— Прими реальность и проваливай, — отрезал он.

Я ещё какое-то время стоял, уткнувшись мокрым лицом в холодное дерево, пока по полу падали мои слёзы. Потом развернулся и пошёл прочь, цепляясь носком за щербатую плитку. Дверь так и осталась закрытой. А вместе с ней закрылась и я.

Что насчёт Милоарда и Ярдана... те вообще издевались надо мной.

Семнадцать лет назад. Первое сентября.

Я сидел на старом мосту, глядя вниз, на реку. Вода блестела, как стекло, и тянулась ленивыми волнами куда-то вдаль. Мои худые детские ноги свисали вниз и слегка болтали в воде — иногда я специально брызгал, чтобы хоть как-то почувствовать движение.

На мне были коричневые шорты из дорогой ткани — подарок отца, он привёз их из Монте-Карло. Белая рубашка, слишком нарядная для того дня, и фуражка бойскаута — единственная вещь, о которой я тогда мечтал, насмотревшись американских мультиков. Я едва выпросил её у отца — и теперь держался за неё, как за символ хоть какой-то свободы.

День выдался солнечным, тёплым, но где-то на горизонте уже собирались тучи. Их медленное движение навевало тревогу.

И вот — вдали показались силуэты. Ярдан и Милоард. Шли уверенно, переговариваясь и смеясь между собой. В руках у Милоарда был мяч — настоящий волейбольный, от известного игрока. Сколько гордости было в его жестах, будто он держал в руках целый мир.

Сегодня утром они были на школьной линейке. Все братья... кроме меня. Меня снова не пустили. Из-за какого-то «неподтверждённого диагноза».

Я мечтал — увидеть первый звонок, настоящий, школьный. Увидеть старшеклассников, учителей, услышать шум толпы, почувствовать, что я тоже часть их. Я мечтал обрести друзей среди одноклассников, пройти гордо вдоль всей школы, смешаться с толпой и не чувствовать себя изгнанником.

Но реальность была другой: репетиторы, одна комната, книги в стопках, и ни одного живого лица. Мир будто жил где-то рядом — и всегда без меня.

Я наклонился вперёд, глядя в отражение, и увидел там — мальчика в бойскаутской фуражке, одинокого и ненужного.

Ярдан махнул рукой, подзывая меня к себе.

Я замер, моргнул и даже пальцем указал на себя: «Я?..» Милоард кивнул, поднимая вверх мяч.

Я поправил фуражку на голове — мою драгоценную фуражку, первый подарок отца. Первый и единственный момент за пять лет, когда отец позволил себе обнять меня. Я почти чувствовал ту объятую теплоту в тканях.

— Даник, пошли играть в мяч! — крикнул Ярдан, улыбаясь.

И на моём лице, будто по волшебству, расцвела наивная улыбка. Я не мог поверить. Мои братья... зовут меня? Ко мне? Играть? Со мной? Это казалось невозможным, почти чудом.

Я соскочил с моста и побежал к ним, тяжеловато подпрыгивая в своих лакированных туфлях из крокодильей кожи — слишком дорогих и неудобных для детских ног.

— Иглать? Во что? — спросил я, чуть запыхавшись, глаза мои горели радостью.

— В волейбол думаем, — ответил Ярдан, пытаясь покрутить мяч на пальце, но тот неловко соскальзывал.

— Во что?.. — переспросил я, искренне не понимая. Слово звучало чуждо, как заклинание.

Парни переглянулись. В их взгляде промелькнула искра, та самая, опасная. После — наклонились друг к другу и стали перешёптываться, прикрывая рты ладонями.

— Ты странный, — сказал один, отводя глаза.

Я растерянно замотал головой, чувствуя, как внутри всё падает в пропасть:

— Я?.. плостите, пожалуйста! Я научусь иглать! Давайте поиглаем! Пожалуйста!.. — я почти подпрыгивал на месте, протягивая руки, словно готов был ухватиться за мяч, за этот шанс, за надежду.

Парни усмехнулись. Усмешки были кривые, обжигающие, но я — не видел этого. Я верил.

Ярдан кивнул, словно великодушно соглашаясь:

— Если ты не умеешь в волейбол, давай в что-то другое.

И в его голосе прозвучала слишком сладкая доброжелательность, за которой пряталось что-то чужое.

Ярдан снова кивнул, подбрасывая мяч на ладони, будто прикидывал что-то в голове. Его улыбка становилась всё шире, но в ней не было тепла.

— Ладно, Даник, — сказал он неожиданно мягким голосом. — Давай сыграем в другую игру.

Милоард тут же подхватил:

— Да, в другую! Нам с мячом скучно, давай проверим тебя на смелость.

Я расправил плечи, стараясь выглядеть серьёзным, и крепче вцепился в поля своей фуражки. Сердце заколотилось в груди от восторга: они хотят играть со мной! Со мной, а не друг с другом.

— В какую игру? — спросил я, глаза загорелись нетерпением.

— Очень простую, — сказал Ярдан, подмигнув брату. — Надо всего лишь пройтись по мостику... вот туда. — Он указал на низкий деревянный настил, ведущий к середине реки. Доски там были старые, скользкие от воды.

Я кивнул, не видя подвоха. Мои лакированные туфли противно цокали по дереву, когда я шагнул вперёд. Ветер подхватил фуражку, но я вовремя прижал её рукой к голове.

— Смотри, старается! — с притворным восторгом сказал Милоард, и оба брата прыснули со смеху.

Я шагал, глядя вниз на мутную воду, сердце колотилось от страха и надежды сразу. Мне хотелось, чтобы они гордились мной. Хоть раз. Хоть кто-нибудь из них.

— Дальше, Даник, дальше! — подгонял Ярдан.

Я послушно шёл. Доски под ногами заскрипели. Вдруг кто-то резко толкнул меня в спину. Я не успел вскрикнуть — только почувствовал, как ноги соскальзывают, а холодная река разом накрывает с головой.

Вода хлестнула в глаза, в рот, я захлебнулся, отчаянно барахтал руками, но тяжёлая одежда тянула вниз. Я рвался к поверхности, хватая ртом воздух, видя над собой искажённые лица братьев.

Они не кинулись спасать. Они смеялись.

— Смотрите, он и плавать не умеет! — крикнул Милоард, закидывая голову назад от смеха.

— Боже, Даник, ты такой отсталый! — вторил Ярдан. — Ты же даже в люди выйти не способен. У тебя никогда не будет ни друзей, ни девушки! Кто вообще захочет быть рядом с таким... уродцем?

Их слова били сильнее воды, что заливала лёгкие. Я захлёбывался и слезами, и рекой одновременно. Тело судорожно дёргалось в холоде, а они, согнувшись от хохота, стояли на мосту и даже не протягивали руки.

— Он правда поверил, что мы хотим с ним играть! — выкрикнул Милоард, сгибаясь в приступе смеха.

Я из последних сил вырвался к поверхности, хватанул воздух, но в груди уже горело от боли и унижения. Голос дрогнул, сорвавшись в хрип:

— Почему... вы... так?..

Но ответа не было. Только смех, от которого хотелось исчезнуть.

И в тот день я понял: для них я всегда останусь чужим. Даже не братом — просто тенью, которую удобно толкнуть в реку и потом посмеяться над её беспомощностью.

В моей голове вспыхнуло воспоминание — тот злосчастный момент, когда они заперли меня в морозильной камере.

Я помню, как металл с глухим скрежетом захлопнулся за моей спиной. Сначала я подумал, что это просто игра — сейчас откроют, усмехнутся, выпустят. Я даже улыбнулся, прижимая ладони к груди.

Но минуты тянулись. Воздух становился колючим, холод вонзался в кожу тысячами иголок. Я застучал кулаками по металлическим стенам, крикнул:

— Эй! Пожалуйста, отклойте! — голос сорвался, и пар от дыхания клубился у губ.

Снаружи послышался смех. — Смотли, как он визжит, — приглушённо сказал Ярдан. — Пусть пливыкает, — хмыкнул Милоард. — Всё лавно он одинокий.

Я бил сильнее, плечами, руками, прижимался всем телом, но металл не поддавался.

— Пожалуйста... не надо... — шептал я сквозь всхлипы. — Я замельзну...

Ответом был новый всплеск смеха. — Глянь, он сопли жуёт! — прыснул Милоард. — Лыпы не кличат, — усмехнулся Ярдан. — И он тоже пусть молчит.

Я осел на колени, чувствуя, как пальцы онемели. Слёзы мгновенно застывали на коже, превращаясь в ледяные дорожки.

Когда дверь наконец открылась, свет полосой ударил в глаза. Я упал вперёд, весь дрожа, зубы стучали так громко, что я сам себя не слышал.

— Сини-и-ий весь! Как дохлая лыпа! — захохотал Милоард, пнув носком рядом. — Вот тебе и игра, — добавил Ярдан. — Запомни, Даник, ты всегда будешь один.

Я только обнял фуражку, вцепился в неё, как в единственное своё. А их смех остался со мной навсегда — громкий, тёплый, мерзко контрастный моему холодному одиночеству.

В комнату постучался Тристан. Я медленно поднял голову, когда его силуэт высунулся в дверном проёме.

— Всё хорошо? Мы вылетаем через два часа, — сказал он, глядя на меня с осторожной тревогой.

Я хотел ответить быстро, но слова застряли в горле. Наконец выдохнул:

— Да... да... всё холошо... — прокартавил, и сам почувствовал, как смешно это звучит.

Тристан улыбнулся, кивнул, но я не мог остановиться. Слово снова и снова крутились у меня на языке. И вдруг, как будто шепот в голове успокоил меня, я повторил уже нормально:

— Да, всё хорошо.

Я слегка оперся на стол, выдохнул, сердце ещё колотилось, а внутри была тихая радость — я смог сказать это без картавости, без того маленького, смущённого «я» внутри себя, которое так долго держалось на краю.

Тристан кивнул ещё раз, как будто прочувствовал это, и вышел, оставив меня с теплом в груди и лёгкой уверенностью, что маленькая победа возможна.

Я до сих пор помню тот кабинет, до мельчайших деталей. Холодный свет люминесцентных ламп, запах антисептика, слегка скользкий пол под ногами. На стенах висели плакаты с улыбающимися детьми, будто мир за этой дверью был куда ярче, чем внутри меня.

Отец тогда был зол и поражён. Он добился правды от клиник, заставил их признать, что диагноз, который мне вешали на плечи, был неправдой. Ничего, кроме того, что я был подавлен и морально убит, — ярости и слов не было. Я просто сидел, сжимая кулаки в коленях, и видел, как его глаза горят, пытаясь вырвать меня из того, что казалось ему скрытой пропастью.

После этого меня начали водить к психиатру. Он пытался вытащить меня из той глубокой, тихой депрессии, из которой я сам не мог выбраться. Словно кто-то пытался подсветить уголки комнаты, где давно забылась радость.

— Даниил, расскажи, у тебя есть друзья? — спросил психиатр мягко.

Я улыбнулся, кивнул. Глаза невольно загорелись — словно пытался убедить самого себя.

— Интересно... расскажешь, кто?

— Веня... ему 10! — прокаркал я с лёгкой осторожной картавостью, едва заметной в голосе. — Он хороший мальчик! Мы с ним часто...

Отец сидел за спиной, тихо наблюдая. Он видел, что друг выдуманный. Каждый день я делал всё это один — игры, разговоры, прогулки, хотя сердце упорно тянуло к кому-то, кому можно довериться.

Я помню, как тогда казалось: кабинет слишком мал для того, чтобы вместить всё, что я переживал. И психиатр, с его ровным голосом и спокойными глазами, казался единственным маяком в этой тьме. Даже сейчас я чувствую лёгкое дрожание, вспоминая запах антисептика и ту тихую, странную надежду, которая светилась где-то между строк его вопросов.

— А с братьями? — тихо спросил психиатр, наклоняясь чуть ближе.

Я чуть опустил взгляд, пальцы сами собой сжались в кулачки на коленях.

— Братьями? — пробормотал я, едва слышно. — Это мне они братья... я их люблю.

Пауза. Я посмотрел на стену, пытаясь найти хоть какой-то уголок, где мне было бы безопасно.

— А они тебя? Тебя любят? Играете вы вместе? Кто твой любимый брат? — голос психиатра был мягкий, но настойчивый.

Я глубоко вздохнул, медленно качая головой.

— Это они мне братья... а я им нет. Мой любимый брат... я не знаю... — слова вышли тихо, будто боятся разбиться о воздух. — Мы никогда с ними не общались...

Я прижал ладони к лицу, ощущая, как сердце колотится, и лёгкое дрожание по спине, будто холод пробежал. Тишина кабинета давила, но она была мягче, чем то одиночество, которое жило во мне каждый день.

И даже когда психиатр кивнул, не перебивая, я почувствовал — эта правда, хотя горькая, наконец была услышана.

Как только меня «вылечили» и разрешили общаться с сестрой, мир словно стал чуть ярче. Я помню, как впервые подошёл к Аве, осторожно, с замиранием в груди. Её глаза широко раскрылись, и я увидел в них удивление... а потом что-то тёплое, ласковое, почти шепот радости.

Она улыбнулась мне так, что я сразу забыл обо всех страхах, обо всех днях одиночества. Ава, моя маленькая сестра, которая всегда смотрела на меня с доверчивой нежностью, вдруг сделала выбор — и отрицала других братьев. За то, что они не признавали меня, за то, что они не пытались понять, кто я на самом деле.

— Только ты, Даня, — сказала она, и голос её дрожал от решимости, — только с тобой я хочу играть.

В тот момент я почувствовал, что наконец-то существую для кого-то не просто как «мальчик с диагнозом», не как «отчуждённый брат», а как человек. Я был ей нужен, и она это показала.

Сердце моё наполнилось тихой гордостью и удивительной теплотой. Я никогда раньше не думал, что один маленький взгляд может согреть сильнее любого света в мире.

И в этот миг я понял — если кто-то способен принять меня таким, какой я есть, несмотря на всё, что было раньше, значит, жизнь может быть чуть мягче, чуть ярче...

Я до сих пор помню тот день, когда всё начало меняться. Благодаря Аве. Она... она просто решила, что я достоин внимания. И её решимость была такой сильной, что даже другие братья не могли не заметить.

— Даня! — кричала она им, — он с нами! Почему вы его не признаёте? Он такой же, как мы!

Я стоял в стороне, не веря своим глазам. Они, которые годами меня игнорировали, вдруг замолчали. И я видел, как их взгляды цепляются за меня — сначала осторожно, с подозрением, а потом с каким-то лёгким интересом.

Милоард, который раньше смеялся надо мной, теперь подошёл и протянул руку. Немного неловко, но всё же протянул. Я взял её, и почувствовал, как между нами что-то изменилось.

— Ты правда с нами? — спросил Ярдан, всё ещё с недоверием, но уже не с издёвкой.

— Да, — сказал я, и в голосе, кажется, зазвучала уверенность.

Именно в этот момент я понял: Ава не просто меня приняла, она открыла дверь, через которую теперь могли пройти и другие. Они начали со мной играть, разговаривать, включать в свои игры. Маленькими шагами, осторожно, но они начали замечать меня.

И я впервые почувствовал, что могу быть частью семьи не только для Авы, но и для всех них.

Потом Ава уговорила родителей отпустить меня в лицей для богатых. Я помню, как моё сердце тогда буквально пело — впервые меня не ограничивали, впервые не держали взаперти, впервые дали почувствовать, что я могу быть просто собой.

В лицее я нашёл друзей. Настоящих друзей, тех, кто не смотрел на меня с подозрением, кто принимал меня таким, какой я есть. Мы вместе смеялись, обсуждали книги, спорили о всём на свете. И потом... потом появились девушки, интерес, первые робкие привязанности, улыбки, которые грели так же сильно, как взгляд Авы много лет назад.

И тогда я понял: всё, что мне нужно, у меня есть. И всё это — благодаря Аве. Благодаря её вере в меня, её настойчивости, её способности видеть меня настоящего.

Сейчас я могу оглянуться назад и понять: да, были трудности, были моменты одиночества и боли, но всё это сделало меня тем, кто я есть. У меня есть друзья, есть семья, есть люди, которых я люблю, есть жизнь, которой я могу гордиться.

И знаете что? Это чувство — настоящее. Это моё, и его никто не отнимет.

Теперь я не знаю, где она. Жива ли она. Моё сердце разрывается на куски при каждой мысли об этом. И ужас ещё больше, потому что все знают, кто её захватил, кто держит её в плену.

Хисын — глава новой корейской мафии. И каждый, кто слышал его имя, знает, на что он способен. Не скрываясь, не прячась, он действует открыто и беспощадно. Он мог лишить Аву свободы, превратить её страх в оружие, управлять каждым её движением. Никто не вмешается. Никто не сможет её защитить, кроме меня — но я здесь, а она там.

Я вижу это в голове: её маленькая фигура, тревожная и напуганная, и тень Хисына рядом. Я чувствую, как боль разливается по телу, холодно и остро. Мои руки сжимаются, сердце колотится, дыхание сбивается. Всё, что я могу — молча держать страх внутри, сжимать зубы и думать, что рано или поздно я должен что-то сделать, иначе... иначе я потеряю её навсегда.

Каждый раз, когда кто-то говорит его имя, я вспоминаю её глаза, её улыбку, её доверие. И понимаю: мир стал пустым, пока она в его руках.

Я не знаю. Я не знаю, её крылья оторваны или ещё целы. Я не знаю, смогу ли я вернуть их, если она уже не вернётся. Каждая мысль о ней разрывает меня на части.

Жива ли она? Я не могу это почувствовать, не могу услышать, не могу увидеть. Всё, что осталось — пустота и боль, словно я стою на краю бездонной пропасти и каждый шаг может стать последним.

Я вижу её лицо в своей голове: тихое, доверчивое, такое маленькое и хрупкое. И мгновение спустя — её крик, её страх, её тело, которое могло бы быть сломано. Я мечусь между воспоминанием о её смехе и ужасом того, что может быть правдой.

Если она жива... я должен найти способ её спасти. Если нет... то все эти годы, всё, что мы строили вместе, всё её доверие, её крылья... уже потеряно навсегда. И я боюсь, что к её трупу я смогу принести лишь горечь и сожаление, а не спасение.

Каждая секунда без ответа — пытка. Я ощущаю, как сердце разрывается, руки дрожат, дыхание сбивается. Я держусь за иллюзию, что могу всё исправить, но каждая мысль шепчет: «А если поздно?»