висилица

Хисын. Дальние покои. 19:52.

Скоро восемь. Опять туда. Как же я завидую тем, кто не висит на поводке. Честно — думаю, виселица была бы моим спасением. Вы, наверное, считаете меня психом? Типа — держу её тут, запер, ломаю?.. А вы никогда не пробовали держать рядом того, кого любите, зная, что в обычной жизни он уйдёт от вас навсегда?

Это не по моей воле. Мне больно. Как и вам. Больно видеть её такой. Запертой. Злой. Уставшей. Но я её люблю. Просто... по-своему. У вас любовь — это ромашки, кино на выходных, поцелуй на прощание и "доброе утро" с кофе. У нас — по-другому. В мафии любовь — это контроль, это грани между защитой и подчинением.

И да, Рики действительно избил свою девку, но если бы вы знали, что натворила эта идиотка... Сами бы, может, и прикончили. Дура она. И в раю, и в аду — всё та же дура. Но свою дуру я люблю.

Вы, наверное, думаете, мы любим вас за красоту? За ноги, фигуру, тонкую талию, задницу в обтягивающем боди и узкую.. ? Нет, не будем углубляться в подробности. Ваш парень, возможно, влюбился в ваши ресницы, в вашу помаду, в стиль, в то, как вы смеётесь чужими голосами из ТикТока. А я...

Я полюбил Аву, когда она тонула. Когда бултыхалась в бассейне, не умела плавать, но первые две секунды не просила помощи. Думала, справится сама. Жалкая. Упрямая. Водой подавилась — но молчала. Вот тогда. В тот момент она стала моей. Без косметики, без силы, без всего — но с упрямством.

Моя маленькая ведьма. Моя война. И, блядь, как же порой она меня раздражает.

Сколько раз я хотел свернуть ей шею в Корее. Столько раз, что сам сбился со счёта. Но нельзя было. Был приказ. Запрещено. Если бы не этот чёртов запрет, не пришлось бы влюбляться, не ломался бы, как сопливый подросток. Не метался бы между "убить" и "прижать к себе". Не пришлось бы терпеть всё это. Не пришлось бы жить с ней — и без неё.

Вы думаете, это она сидит на привязи? Ошибаетесь. Это меня держат. Это меня каждый день запирают в собственное тело и заставляют быть рядом. Меня, а не её. Восемь часов. Каждого. Ебаного. Вечера. Мне вкалывают дозу — как собаке. Чтобы держать в узде. Чтобы я не сорвался и не переломал всё к хуям. Чтобы не вырвался из цепей и не растерзал то, что сам люблю.

Знаете зачем? Чтобы однажды... когда мне не вколют дозу — я сошёл с ума. Чтобы всё то, что они выращивают во мне, вышло наружу. Чтобы я её убил. Своими руками. Разорвал. Медленно. С наслаждением. Как псих. Как зверь.

Я боюсь. Боюсь не боли. Боюсь не смерти. Боюсь дня, когда это произойдёт. Когда я не удержусь. Когда увижу её глаза — и всё равно ударю. Боюсь... ударить её. Боюсь своей любви. Боюсь своей ярости. Боюсь, что однажды, в этой комнате будет только кровь и пустая тишина.

В её комнате — камеры. Во всех углах. Ни один её шаг не остаётся без моего взгляда. Ни один взгляд — без смысла. Она даже как-то сказала той девушке, что меняет у неё постельное бельё: «Смотреть за мной круглосуточно может только ебанутый».Да. Я — ебанутый. Я её псих. Я и есть тот, кто сидит за мониторами двадцать четыре на семь, кто записывает каждый её выдох, каждое моргание, каждый чёртов жест. Не потому что надо. А потому что не может не смотреть.

Она может беситься. Может бить стены. Может игнорировать. А я всё равно смотрю. Смотрю, когда она засыпает, ворочаясь в постели. Смотрю, когда она читает, не понимая ни слова. Смотрю, когда она плачет, думая, что никто не слышит.

И знаете что? Даже когда она идёт в туалет — она делает это сексуально. Не специально. Просто она такая.И вот в этом вся правда: мужчина, который действительно любит свою женщину — любит её даже в самых отвратительных, приземлённых, грязных моментах. Когда она не красавица, не героиня, не богиня — а просто человек. Слабый, уставший, злой.

А я? Я люблю её даже в дерьме.

Разве я вообще когда-то умел любить по-другому? Нет. Не умел и вряд ли когда-то смогу. Забудьте этот бабский бред про «любовь, которая лечит». Смешно, честно. И опасно — особенно для таких, как я.

Лучше сразу объясните своим дочерям, что плохой парень не станет хорошим только потому, что какая-то сказочная дурочка решила, будто её внимание — благословение. Мужик не меняется из-за бабской доброты. Никогда. Это сказки для идиоток.

Любовь не спасает — она топит. Оглянитесь: сколько великих мужчин сдохли именно из-за неё? Цари, полководцы, рыцари. Разве они падали от мечей? Нет. От любви. Из-за женщин, из-за их наивной веры, что смогут изменить чудовище поцелуем.

И знаете что? Даже рай — блядь — отняли из-за женской доверчивости.

Я зову её принцессой — не потому что она утончённая, нежная, или какая-то там правильная. А потому что она — моя. Моя собственная, драгоценная, упрямая принцесса, которую я вырвал у всего мира. Не просил, не ждал, просто взял. Потому что могу. Потому что захотел. Потому что без неё у меня в голове шумит, как от выстрела в упор. А с ней — хотя бы тишина. Животная, глухая, опасная... но тишина.

Я зову её принцессой, потому что она смотрит на меня с этим вечным презрением, как будто родилась выше. Как будто я — грязь у её ног. И, черт побери, это восхитительно. Знаете, что делает с таким взглядом настоящий псих? Он не уходит, не обижается — он приближается. Он хочет видеть этот взгляд каждый день. Даже если ради этого придётся посадить её в клетку. Даже если придётся её сломать.

Любовь психа — это не про цветы и не про вечерние прогулки. Это когда ты смотришь, как она спит, и думаешь: «если бы я не любил, я бы давно её убил». Это когда держишь себя за горло, чтобы не сделать хуже. Но знаешь, что по-настоящему пугает? Я хочу сделать хуже. Мне хочется довести её до слёз, до грани. Чтобы посмотрела, запомнила. Чтобы знала — никто, кроме меня, не сможет вытерпеть её. Никто не сможет любить её так, как я: без границ, без тормозов, без правил.

Её называют пленницей, а я — тираном. Но если она правда была бы в плену, разве её сердце билось бы так громко, каждый раз когда я захожу в комнату?

Я знаю — я больной. Я сломан. Я смотрю на неё и вижу не девушку. Вижу мир, который должен либо принадлежать мне, либо гореть. Вот и вся любовь.

Знаете? Нет, вы не знаете. Вы понятия не имеете, что значит любить, как я. Не представляете, что такое видеть человека и понимать — всё, он твой. Насмерть. До последнего дыхания. До последнего удара. До последней капли контроля. Не потому что он выбрал тебя. А потому что ты выбрал — его.

Вы не знаете, каково это — смотреть, как она отталкивает, кричит, плюётся в душу, а тебе всё мало. Потому что даже её злость — твоя. Даже её ненависть — твоё. Она может не любить. А ты — не можешь не любить. Даже если за это платишь рассудком. Даже если каждую ночь спишь рядом с мыслью: «ещё шаг — и я её сломаю». И не остановишься. Потому что не можешь.

Знаете? Нет, вы не знаете. Вы не способны. Вам не хватает безумия.

Я зашёл в другую комнату, где меня уже ждало оно. Оно — хозяин.Не человек. Не бог. Что-то среднее. Что-то всемогущее, перед чем я всегда склонял голову.

Он сидел в глубине полумрака, восседая как царь над гнилью. Его лицо было не разглядеть.И всё же — я знал его слишком хорошо.

Служанки, без слов, подошли сзади. Привязали меня к креслу, будто я сам этого просил. Я не сопротивлялся. Никогда.Потому что если ты сопротивляешься — значит, тебе есть куда уйти. А мне — некуда.

Я поднял глаза на него.Он смотрел. Упрямо. Затягивая паузу. Проверяя, сломался ли я уже.

«За что?» — хотел спросить.Но язык будто прирос к нёбу. Только мысли, комом. Громко. Громче, чем тишина этой комнаты.

Разве я не был тебе преданным псом? Разве не я ползал к твоим ногам, когда все уходили?Разве не я приносил тебе каждую кость, каждую голову, которую ты просил?Разве не я ждал тебя, когда ты исчезал?

Он всё так же молчал.Но я знал — он слушает.

Я был любимым щенком...Ты гладил меня... Давал «вкусняшку» за каждое убийство, за каждое предательство.Ты шептал мне, что я лучше всех...

Так почему сейчас ты пичкаешь меня этой дрянью? Почему ты превращаешь меня в животное?Кому я стал мешать? Ей? Себе? Тебе?

Я дёрнулся. Ремни впились в запястья.А он... всё так же сидел.

В этом кресле.Прямо напротив зеркала.

Я вдруг почувствовал, как по спине скользнуло что-то ледяное.Зеркало. Только я и он. И наше отражение. Их два. Но лица одно.

Но никто не должен знать. Никто не узнает.Я — щенок, любимец, палач.И он — мой хозяин.

А может, я сам и есть он.

Да, настоящий хозяин — это я. Не ты, не они. Не отец. Я.

Мне не нужно было прикладывать титанических усилий, чтобы надурить их всех.Богдановы — громкое имя, но слишком наивные головы. Все думают, что за этим стоит целая империя — а на деле, гнилое болото, где каждый из нас держится за остатки власти, скрученной из крови и лжи.

В начале я действительно поверил в оружие.Думал, что «Ава» — это кодовое имя. Или «Анастасия».Мол, существует нечто, что может перевернуть весь чертов мир.Но, как оказалось, кроме ее глаз, ничего опасного в ней нет.Ну, разве что для моей головы.

Папочка выдал финансирование. По бумагам всё чисто.Но Тристан, как всегда, пропил всё к херам.Плакал потом на ковре, рассказывал про миссию, про Бога, про искупление.Я ему подал стакан и поставил галочку: "ещё один предсказуемый дурак".

Самолёт, который нас сбили?Я же и атаковал его.Сделал вид, что это — дело рук итальянской мафии. Или испанской.А может, португальской?.. Я сам уже запутался.Но Богдановы глотают всё, что им подаешь красиво:— «Братья, мы должны объединиться!»— «Это ловушка!»— «Нас сливают!»

Прокатывало каждый раз.

А как я врал про то, что мы контуемся через Албанию?Сказка. Лепет. Дымовая завеса.Мы просто ждали. Я ждал.Мне нужно было только одно: чтобы Ава вернулась в Россию,и рыдала от горя.Горя по мёртвому брату.

Ах, да.Ярдан?Он не был мёртв.

В машине сгорел совершенно левый агент.Никому не нужный. Удобный. Без семьи.Да, пострадал невиновный.Ну и что?Мы давно играем в эту игру.Мы не спасаем людей. Мы используем их.

Ярдан в это время был под моим надзором.Я кормил его ложкой и слушал, как он, в горячке,выплёвывает все тайны семьи.Каждый Богданов — это сила.Но сила — это проклятье, если её знает враг.

А враг у них — я.Хозяин. Палач. Брат.

Хозяин— это я.

Вы думаете, я гнилая тварь?

Да. Так и есть.Я не просто тварь — я та самая, что улыбается вам в лицо, пока затачивает нож за спиной.

Я знал, что мы поссоримся в самолёте.Потому что, блядь, я хотел ту стюардессу.Вижу — дерзкая, с глазами «давай быстрее».А Ава бы мне этого никогда не простила.Вот и решил сыграть на опережение.Сделал всё, чтобы её растрясти до истерики,а потом — бах!Падение. Паника. Огонь.Миссия спасения. Плачь, Ава, я рядом.

В результате — • Ава, слепо верящая в мои сказки • Ярдан, случайно оказавшийся самым полезным придурком за всё время • Я — герой, сгоревший, воскресший, всё еще в игре

Кстати, о Ярдане.Если бы не он, я бы никогда не узнал,что Аву невозможно вырубить обычной тряпкой.В тот день в бункере мои ребята изводились,как мясники, колотившие по мрамору.Чем только не пробовали:эфир, хлороформ, даже удар прикладом.Ава — не девочка из сказки.Ава — феникс на стероидах,и выжить ей мешает только одна вещь — моя любовь.

Вот только я не отпущу её.Потому что она — моя ошибка,а ошибки, знаете ли, хочется исправить лично.Ножом, по венам, или по сердцу.Но нежно.

Потом я специально подослал человека на похороны Ярдана — на всякий случай. Надеялся, что он окажется полезным, если вдруг меня не позовут проследить за новым любимцем Авы — Даниилом.

Но позвали.И убрать своего шпиона я уже не мог. Да и не захотел. Потому что он оказался кстати.

Пока я занимался Авой — держал её рядом, внушал, ломал и ласкал, как это умеет только настоящий психопат, — мой человек не спускал глаз с Даниила.

Он выяснил, что тот познакомился с девчонкой в Швеции, в клубе. Она ходила туда каждый будний день — как по расписанию. Привыкла, видно, что её видят. Что её замечают. Что за ней ухаживают. Наивная.

Так что мы выбрали её в качестве жертвы.

Предварительно, конечно, подкупили. Круглой суммой.Условия были просты:она не должна закрывать дверь,когда Даниил привезёт её к себе.

Она поверила. Сучка поверила.И мы убили её. Тихо, чисто, аккуратно.А в обед, когда Даниил должен был проснуться —подослали полицию.

Но вот засранец проснулся раньше,и успел убрать свою грязную жопу далеко —аж в соседние государства.

Вот так бывает:ты выстраиваешь план,строишь паутину,а мудак берет — и выползает.

Ничего. У меня паутина всегда больше, чем кажется.

Еще я специально слил каждому из братьев, что Хозяин — это один. Не двое, не трое — один. Убедительно, четко, с фактами, с "доказательствами". А этому "одному" показывал совершенно другого. И они — как шавки на цепи — поверили. Сожрали наживку, загрызлись друг с другом. Довольно было кивнуть в нужную сторону — и каждый начинал подозревать другого. Красиво? Не спорю. Грязно? Возможно. Но, черт возьми, эффективно.

Я правда боялся за одного. За Милоарда. Он — как стишок с порванной рифмой. Тихий, депрессивный, на вид сломанный. Я думал, он и пальцем не пошевелит. Думал, его проще всего обойти. Но этот чертов мальчик оказался самым острым ножом. Тот, кого я считал рыхлым, стал агрессивным до костей. Нападал первым, бил быстро. Жаль. Жаль, что они потом помирились. Жаль, что они взорвали мою базу. Только вот — когда пламя взметнулось к небу и стены рухнули в пыль — меня там уже не было.

Что касается Суа... Не спешите. Я не собираюсь выкладывать все карты на стол сразу. Нет. Вы слишком жадны до правды. А правду нужно давать дозированно, как яд. Есть вещи, которые требуют паузы. Которые нужно смаковать. Наслаждаться их тишиной, перед тем как она превратится в взрыв. Суа — это отдельная глава. И вы её прочтете. Но не сейчас. Не тогда, когда вы жаждете. А тогда, когда я решу. Потому что я — автор этой игры. Я держу перо. И пока вы хлопаете глазами в темноте — я уже написал следующую сцену.