Ю.Л.А

—Я просыпалась каждый день с той же мыслью — что ненавижу этот остров.Хондо. Его запах соли, чужой воздух, эти стены — всё давило на меня, словно я попала в клетку, из которой не существует дверей.

—Сначала я плакала. Плакала от бессилия, от злости, от того, что мой мир оборвали в один миг. Потом слёзы иссякали, и приходила ярость. Я швыряла в стену несчастную булочку, выкрикивала в потолок, что никогда не буду есть их поганую еду. Булочка разлеталась в крошки, а я чувствовала себя королевой маленького бунта.Но через час я всё равно ела — не ту булочку, другую, потому что они всегда приносили новую. Как будто им нравилось смотреть, как я ломаюсь.

—За «хорошее поведение» меня выпускали во двор.Там, конечно, ждал он.Хисын.Мы ссорились при каждой встрече — он бросал свои колкие слова, я отвечала презрением и ненавистью. Но чем сильнее я кричала, тем сильнее его улыбка.

—После прогулки меня всегда отправляли обратно — за «плохое поведение».Комната становилась тюрьмой.И стоило мне немного успокоиться, как дверь открывалась, и он заходил.Каждые пять минут.Снова и снова.«Ты сука. Твоя семья за тебя заплатит.»Он говорил это так спокойно, так буднично, как будто обсуждал погоду.И это сводило меня с ума.

—Но самое страшное — я привыкала.Вечером, после всех этих слов, после ненависти, после борьбы, мы всё равно оказывались в одной постели.И мир исчезал.Три часа, иногда больше, я забывала про свою злость, про клетку, про остров.Я забывала, что должна ненавидеть его.

—А потом просыпалась снова.И ненависть возвращалась.По кругу.Каждый день.Хондо стал адом, где я не понимала — пленница я или уже часть этого острова.

Она сидела напротив — прямая, собранная, с тем вечным спокойствием, которое так раздражало и одновременно заставляло говорить.Её кивок был как разрешение.Я смотрела на этот кивок и будто проваливалась обратно — в тот день.В тот самый, который разделил мою жизнь на «до» и «после».

Я начинала дрожать от воспоминаний, хотя тело сидело неподвижно в кресле.Каждый раз, когда я возвращалась туда, мне казалось, что я снова умираю.Снова чувствую, как гул в ушах перекрывает всё вокруг, как внутри пусто и страшно, и нет воздуха.И в то же время — именно тот день был спасением.Верная смерть стояла за дверью, а я... я каким-то образом оказалась дальше неё.

Психолог молчала.Только кивала.И этим кивком будто позволяла мне идти глубже, открывать то, что я пыталась запереть на тысячу замков.

И я снова шла туда.Вспоминала шаг за шагом.Слово за словом.Крик за криком.

И понимала — я до сих пор живу тем днём.

Проснулась я не по его графику.Не по расписанию придурка, который привык решать, когда мне открывать глаза и когда их закрывать.Не по приказу козла, что орёт, ломает, унижает... и при этом так дьявольски хорошо знает, как трахать, что тело забывает всё остальное.

Я открыла глаза позже.Позже, чем обычно.В комнате было непривычно тихо — ни щёлканья замка, ни тяжёлых шагов, ни раздражённого «вставай».

И внутри меня зародилось странное чувство.Неужели он решил поменяться?Неужели в его холодной голове мелькнула мысль оставить меня в покое, дать чуть больше воздуха?Или это лишь игра, новый способ издевательства?

Вчерашняя ночь оставила след.Он был другим. Чуть мягче, чуть дольше смотрел. Словно сам себе противоречил.Или мне так показалось?Я не знала.

Но вопрос врезался в меня, пока я лежала под простынями, прислушиваясь к тишине:он меняется?И если да — надолго ли хватит его человеческой маски?

Но тогда я ошиблась.Я думала — он меняется, но это была лишь очередная ловушка.

Я специально надела те тряпки, что он купил.Ненавистные, чужие, но я выбрала их.Накрасила губы, провела тушью по ресницам. Всё остальное я уже давно разбила, изорвала, уничтожила — в приступах злости и ярости. Пусть подавится.

Я знала, что он там, в кабинете.Что пьёт свой вечный чай, неспешный и холодный, как сама смерть.И я постучала. Специально — небрежно, почти пошло. Как будто я дешёвая актриса в плохом порно, играющая секретаршу, пришедшую умолять о милости начальника.

—Можно? — спросила я, переступая порог, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро.

—Ты уже вошла, — хмуро бросил он, поднимая на меня взгляд.

И в этот момент я застыла.На втором кресле сидел парень.Толстовка с капюшоном, широкие джинсы, чужой, не отсюда, как будто случайный человек в этом аду.

Юлиан.

Мир качнулся, ноги подкосились, и на миг мне показалось, что я схожу с ума окончательно.

Юлиан... он здесь. Живой. Реальный. Не фантом, не сон, не плод моего разорванного разума. Но какой шанс, что он станет на мою сторону? Что протянет руку, вытащит из этого ада?

Я вглядывалась в него, жадно, как в последнюю надежду.Но вместе с этим внутри душила другая мысль: он — брат Хисына. Его кровь. Его семья. Что, если он не союзник, а такой же палач? Что, если он лишь новая клетка, новое "наказание", новое испытание, где меня поделят, как игрушку?

Сердце билось так, будто кто-то сжал его в кулаке.

"А вдруг он не спасение, а всего лишь продолжение игры? Что, если Хисын уже решил — оставить меня в их кругу, как личную шлюху, вещь, которую можно передать из рук в руки? Они ведь могут. Для них это не грех, не стыд, не боль. Они смеются над тем, что ломают жизни. Для них моя душа — бумага, которую можно рвать снова и снова."

Я ощущала липкий страх: даже надежда на спасение могла обернуться ловушкой.И все же..."Юлиан... хоть один шанс, хоть малейший. Ты ведь не такой, правда?.."

Юлиан поднялся первым. Его улыбка была такой теплой, искренней, что на мгновение у меня внутри что-то дрогнуло. Он держал в руке телефон, будто это был символ нормальной жизни, того мира, который я почти забыла.

— Поиграем в Roblox? — легко, по-детски спросил он, словно между нами не было стен, клеток и крови.Боже... телефон. Я не видела его целую вечность. Сердце болезненно сжалось от воспоминаний о свободе.

— У меня его забрали, — выдохнула я почти с жалостью к себе, чувствуя, как в груди растёт странное тепло и холод одновременно.

Но голос Хисына разрубил воздух, как нож.Холодный, сухой, без капли эмоций, будто он давал команду подчинённому:

— Она сюда не для этого приехала.

Я вскинулась, словно меня ударили током.

— А для чего?! — крик сорвался с губ, больше похожий на стон. — Для того чтобы ты! Ты! Трахал меня, когда вздумается?!

Слова вылетали, как кровь из раны. Внутри меня дрожь, но и ярость, и ненависть.

Хисын поднял на меня взгляд — спокойный, пугающий, с тенью самодовольной усмешки. Он перебирал бумаги так, будто всё происходящее было для него игрой, мелочью, всплеском эмоций "его пленницы".

— Ты ни разу не отказывала, — бросил он тихо, но в каждом слове было жало. — Может, пора признаться, что тебе это нравится так же, как и мне?

Мир рухнул.Я ощутила, как дыхание перехватывает, как по коже побежали мурашки — от злости, от стыда, от ужаса. Его слова были, как яд. Он знал, куда бить, знал, как поставить меня на колени одним предложением.

А Юлиан... он замер, его улыбка погасла. В его глазах мелькнуло что-то — недоумение, растерянность, злость. Он впервые увидел то, что я вижу каждый день: монстра, который прячет когти за спокойным лицом.

Юлиан смотрел на нас, ошарашенный, будто его резко окунули в чужой кошмар. Голос дрогнул, выдал шок и страх:

— Хисын... что... происходит?.. Вы же с ней не в медовом месяце?

Я рассмеялась горько, рвано, словно смех прорезал горло изнутри.— А! Ты ему так сказал?! — слова сорвались с меня, как ножи. — Что мы с тобой проживаем лучшую жизнь?! А не то что я тут на цепях?! Что я получаю от тебя удары каждый день и угрозы?! Что ты убил мою сем—

Я не успела договорить. Удар. Резкий, жестокий, мгновенный.Его ладонь встретилась с моим лицом так сильно, что мир поплыл. Я полетела на пол, глухо ударившись плечом об паркет. Во рту мгновенно появился металлический вкус. Под носом стало влажно, горячо. Кровь.

— Молчи, сука, — прорычал он, нависая надо мной с глазами зверя. — Я, блядь, тебе все кости переломаю.

Гнев, тьма и власть звучали в его голосе так, что в этот миг он был не человеком — хищником, чудовищем, хозяином моей жизни.

— Хисын! Что ты делаешь?! — Юлиан бросился ко мне, хватая меня за локоть, осторожно приподнимая, словно я сделана из стекла. Его лицо исказилось от ужаса, губы дрожали, глаза метались между мной и братом.

— Юлиан, иди к себе, — голос Хисына резко понизился, но от этого стал только страшнее. — Мы разберёмся сами.

В этих словах не было просьбы. Это был приказ.Юлиан замер, его рука всё ещё держала меня, но пальцы чуть дрожали. Он не знал, что делать.А я смотрела на него снизу вверх — сквозь кровь, боль и слёзы — и молила глазами: не оставляй меня с ним.

Юлиан не шевелился. Его пальцы сжали мой локоть крепче, словно он наконец решился.— Нет, Хисын. — его голос дрогнул, но слова прозвучали твёрже, чем ожидалось. — Я не уйду. Ты переступаешь все границы.

Хисын медленно поднял взгляд. В его глазах не было ничего человеческого — только ледяное бешенство, то самое, от которого дрожали взрослые мужчины. Он шагнул ближе, и воздух между ними натянулся, будто струна.

— Ты... — он произнёс тихо, почти ласково, и это было страшнее крика. — Ты, щенок, решил перечить мне? Думаешь, твоя доброта сделает тебя героем? Хочешь встать на её сторону? Запомни — если ты вмешаешься, я уничтожу тебя. Медленно. Так, что сам будешь молить о смерти.

Юлиан побледнел, но не отпустил меня. Его глаза блеснули — не смелостью, а скорее отчаянным вызовом.— Если ты её ещё раз тронешь, я... я не промолчу. — он осёкся, потому что сам понял, насколько это дерзко.

Хисын оскалился, едва заметно. Его губы дрогнули в усмешке, но глаза оставались мёртвыми.— Иди отсюда, — прорычал он, приблизившись так близко, что дыхание коснулось щеки брата. — Пока я не передумал.

Юлиан сжал зубы, бросил взгляд на меня, полный боли и страха, но медленно отпустил мою руку.— Ава... — тихо сказал он, словно обещание, которое не мог вслух озвучить.

И, развернувшись, он вышел. Дверь закрылась глухо и слишком окончательно.Я осталась одна. С ним.

Он нависал надо мной, как тень, тяжелая и давящая. Его дыхание было ровным, слишком спокойным для человека, в глазах которого горел настоящий ад.

— Что. Это. Было? — каждое слово он словно вырезал ножом, низко наклоняясь ко мне.

Я не поднимала головы, взгляд упирался в блеск его туфель — дорогих, хищных, будто сами по себе способных ломать. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он слышал его стук.

— Я... — губы дрогнули, и звук больше напоминал дыхание, чем ответ.

Хисын усмехнулся. Лёгкая, холодная усмешка, от которой внутри всё оборвалось.— Ты решила выставить меня перед ним зверем? — его пальцы коснулись моего подбородка, резко поднимая моё лицо вверх. Его тёмные глаза встретились с моими — и я увидела в них бурю, от которой кровь стыла в жилах. — Ты думаешь, что у тебя есть союзники?

Его голос стал тише, почти бархатным, и от этого в груди стало ещё тяжелее:— Никто. Никогда. Не спасёт тебя от меня.

Он прижал меня к стене так резко, что у меня вырвался короткий стон боли. Его глаза полыхали чёрным огнём — безумие, злость и... одержимость.

— Ты всё ещё не поняла, да? — его голос был глухим, но каждое слово пробивалось сквозь кожу, как яд. — Я одержим тобой, Ава. Даже если ты выберешься отсюда, что маловероятно, я всё равно найду тебя. Всегда. В любом городе, в любой стране, в любом чёртовом укрытии. И я продолжу делать то, что умею лучше всего. То, что ты ненавидишь и от чего не можешь отказаться... трахать тебя и ругаться с тобой. Это наш круг, и ты из него не выйдешь.

Я задыхалась под его хваткой, но слова сами вырвались, словно раскалённые:— Когда я выберусь отсюда, ты будешь мёртв, Хисын. И точка.

Он замер, прищурился, будто слова ударили его сильнее, чем нож. И в этот миг напряжение стало почти физически невыносимым — тонкая грань между поцелуем и убийством.

Он дернулся, словно от удара током. Его челюсть заскрипела, пальцы на моих руках сжались так сильно, что кожа побелела.

— Мёртв?.. — он произнёс это тихо, почти шёпотом, но в его глазах полыхнуло пламя, от которого кровь застыла в жилах. — Ты осмелилась, сука, даже подумать это?..

Он нависал так близко, что я чувствовала, как его дыхание прожигает кожу. И вдруг он рассмеялся — глухо, зловеще, словно псих, которому нравится собственная бездна.

— Ты думаешь, у тебя будет шанс? — его губы почти касались моих, но это не было лаской — только издевательством. — Ты меня бесишь, Ава. Но знаешь, что ещё хуже? Без тебя я уже мёртв.

Он ударил ладонью по стене рядом с моим лицом так сильно, что посыпалась пыль. Его другой рукой он грубо сжал мою челюсть, заставляя смотреть в его глаза.

— Так что запомни, — прохрипел он, — если я умру, то вместе с тобой.—Хочешь знать правду? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри меня снова поднимается то мерзкое, что он же и вырастил. — Ты думаешь, я забуду то, что ты делал со мной? Нет, Хисын. Я помню каждую ночь. Каждое твое «замолчи». Каждый раз, когда ты хватал меня так, будто я твоя собственность.

Я шагнула ближе, заглядывая ему в глаза, будто нарочно царапая душу.

— Ты называл это любовью. А на деле — это было твоё безумие. Но знаешь, что самое страшное? — я усмехнулась, хрипло, почти с надломом. — Я отвечала тебе. Я стонала под тобой, Хисын. Я царапала твои плечи, я жадно хватала тебя за волосы, я... я не могла остановиться.

Слова вырывались, будто я рвала себя на куски.

— Ты сделал из меня то, чего я сама ненавижу. Ты трахал меня и ругался, а я всё равно возвращалась. Ты выжигал меня, а я... я любила это.

Я улыбнулась — криво, горько, как будто смеялась над собственной смертью.

— Вот в этом твоя победа, Хисын. Ты не просто сломал меня. Ты сделал так, что я сама участвовала в этом спектакле.

Он слушал молча. Глаза его были неподвижны, чёрные, как омут, в который тянет вниз. Я чувствовала, как каждое моё слово тонет в этой тьме. А потом он шагнул ближе. Не резко — страшнее. Медленно. Давя своей тенью, своим дыханием, своей холодной уверенностью.

— Вот именно, — прошептал он, и голос его дрогнул не от слабости, а от силы, от этой жуткой внутренней убеждённости. — Ты сама призналась. Ты любила. Ты жаждала. Ты снова будешь жаждать.

Его рука коснулась моего подбородка, и я не смогла отступить. Ногти впились в кожу, но он держал так, словно я и вправду была его куклой.

— Не строй из себя мученицу, Ава. — Он говорил тихо, а я чувствовала, как каждое слово ударяло в меня гвоздём. — Ты моя. Даже если завтра тебя увезут, даже если братья вырвут тебя из моих рук. Ты будешь вспоминать каждую ночь, каждый мой запах, каждый мой поцелуй. И будешь ненавидеть себя за то, что хочешь обратно.

Он наклонился к самому уху, его дыхание было горячим, обжигающим.

— Ты можешь кричать, что ненавидишь меня. Можешь проклинать. Но когда останешься одна, ты вспомнишь, как я входил в тебя. И ты вздрогнешь. Потому что я не просто был в твоём теле. Я в тебе теперь всегда.

Я задрожала — и не знала, от ярости или от ужаса.

В тот день я выбежала из кабинета, слёзы застилали глаза, и весь коридор плыл передо мной. Я не знала, куда бежать — только дальше от него, дальше от этого взгляда, который прожигает насквозь. Я заперлась в пустой комнате и ревела, пока не стало больно дышать. Несколько часов. Несколько тысяч минут в темноте, где я чувствовала себя меньше, чем пыль.

Но он нашёл меня первым. Юлиан.

—Я... слышал всё, — его голос был осторожным, почти мягким. — Стоял за дверью. Мне жаль... я не знал.

Я вскинула на него глаза — и испугалась ещё больше. Если он слышал, значит, он в опасности.

—Я... я не должна с тобой говорить, — прошептала я, отступая. — Он может сделать больно и тебе.

Юлиан улыбнулся — так странно, будто его улыбка сама не знала, добрая она или жестокая.

—Мало вероятно, — отозвался он тихо, но уверенно. — Ему куда приятнее причинять боль тем, кого он любит. А к мне... таких чувств он не испытывает.

Ухмылка скользнула по его лицу, и на миг мне стало холоднее, чем рядом с Хисыном.

Юлиан молчал какое-то время, просто наблюдая за мной. Потом медленно достал из кармана телефон и протянул его. Экран засветился, и я чуть не заплакала — в руках снова оказался кусочек мира, из которого меня вырвали.

—Слушай внимательно, — его голос стал ниже, серьёзнее. — У нас мало времени.

Я подняла глаза, сердце колотилось.—Сегодня, — сказал Юлиан тихо, почти шёпотом, но в его голосе чувствовался холодный надлом. — Мы сделаем это сегодня. Завтра может быть поздно.

Он достал из внутреннего кармана маленький пузырёк и тонкий шприц, завёрнутый в бумагу. Протянул мне так, будто вручал оружие.

—Подмешаешь ему, когда позовёшь. Или — прямо в шею. Он не успеет понять. Времени хватит, чтобы бежать. Я подготовлю лодку.

Я сидела неподвижно, будто парализованная. Сердце вбивалось в горло, дыхание было хриплым.

—А если он... почувствует? — слова сорвались с моих губ почти детским плачущим голосом.

—Не почувствует, — перебил он резко. — Он слишком уверен в себе. Слишком одержим тобой. Это и его слабость.

Юлиан сунул мне телефон в ладонь. Экран холодил кожу, и в этот миг я поняла, что сжимаю в руках целый мир. Свободу.

—Позвони родителям, — сказал он. — Сегодня. Скажи им, где ты. Если успеешь.

Глаза защипало, я закрыла рот рукой, чтобы не разреветься прямо перед ним. Он говорил спокойно, будто всё было просчитано до секунды. Но я чувствовала — в его спокойствии что-то липкое, тревожное.

Сегодня. Всё сегодня. Или я выберусь, или меня похоронят на этом острове вместе с моими криками.