Осколки ожиданий

Хисын вдруг отпустил меня, словно в одно мгновение пришёл в себя.Он шатнулся назад, вцепился в голову, пальцы впились в виски, и сдавленно простонал, оседая прямо на пол.

— Мм... мои виски... сука... — прошипел он сквозь зубы, сжимаясь от боли.

Я замерла.Будто переклинило.Что с ним? Он только что держал меня, был сильным, уверенным — и вот, рухнул, как сломанный механизм.Если он умрёт... если что-то с ним случится — я останусь тут одна. Навсегда. Я не выберусь с этого чёртового острова...

Нельзя. Нельзя ему болеть. Тем более умирать.

— Хисын! Что с тобой? — я упала на колени перед ним, паника подкатила к горлу. — Всё хорошо? Эй! Посмотри на меня!

Он тихо застонал, и вдруг — резко схватил меня за горло, притянул к себе, сжимая так, что я вздрогнула от страха. Его пальцы дрожали.

— Если тебе на меня всё равно... — прошипел он. — И ты меня ненавидишь...

Он впился взглядом в мои глаза, в нём плескалась боль, ярость и отчаяние, всё сразу.

— ...зачем тогда волнуешься, а?!

Я не знала, что сказать. Я не могла вырваться. Но и не хотела.Он был сейчас не Рики, не Хисын, не хозяин. Он был... сломленным, больным зверем, который не понимал, зачем его жалеют.— Пусти... — прохрипела я, пальцы обхватили его запястье, но он не дрогнул.

— Не хочу. — его голос был тихий, почти ласковый, но за этим тоном сквозила угроза, как лезвие под шелком.

— Хисын, это не смешно! Мне... больно!

Он склонил голову, и на его губах появилась тень фальшивого сожаления.

— Больно? — он задержал дыхание. — Мне очень жаль...

Стиснул сильнее. Глаза его потемнели, будто внутри что-то окончательно надломилось.

— Хисын! Стой! Ну пожалуйста! — вырвалось у меня, и слёзы сами покатились по щекам. Это уже не страх — это отчаяние.

Но он вдруг рассмеялся, тихо, безумно, и, подтянув меня к себе ближе за горло, поцеловал мочку уха.

— Если ты умрёшь... я стану некрофилом, — прошептал почти нежно, как будто это обещание. — Забальзамирую тебя. И буду каждую ночь целовать. Тогда ты точно от меня не уйдёшь...

Я больше не сопротивлялась.

Руки соскользнули с его запястья, и я просто застыла в его хватке, как кукла, потерявшая нити.

Слёзы лились по щекам, но я уже не пыталась их вытереть. Всё внутри онемело.Было только его дыхание у уха... и слова, от которых мороз пробегал по коже.

— Тогда ты точно от меня не уйдёшь...

Он держал меня близко, будто боялся, что я исчезну, если ослабит хватку хоть на миг.А я... просто смотрела в пустоту, в пол, в никуда.Словно треснула.Внутри что-то щёлкнуло, и тишина заполнила всё.

— Хисын... — прошептала я, еле слышно.— Мне уже всё равно...

Он чуть отстранился, заглянул в лицо, а я не отвела глаз.Впервые за всё это время — без страха.Без злости.Без слов.Просто пустая.

— Делай, что хочешь.Ты всё равно это сделаешь.Ты же не знаешь, как иначе любить, правда?

Он застыл.И его пальцы на моей шее ослабли.Медленно. Будто только сейчас осознал, насколько далеко зашёл.

В его глазах мелькнуло что-то другое. Не победа.Неудержимая тревога.Будто он вдруг увидел не то, чего хотел.А обломки.— Ава... я... я... не... я... Ава, прости... — задыхаясь, бормотал он.

Он прижал меня к себе, сжав так крепко, будто хотел спрятать внутрь себя, навсегда, чтобы никто больше не забрал.Я оказалась у него на коленях, растерянная, с тяжестью слёз в собственных глазах...Но тут я увидела его лицо.

Он отвёл взгляд.В глазах — не ярость, не жестокость...Слёзы.

Одна секунда — и он заплакал, уткнувшись в моё плечо, как ребёнок, оставленный в темноте.

— Ава... — выдохнул он, дрожащими руками прижимая меня ещё ближе.— Я люблю тебя...— Не уходи... пожалуйста... не оставляй меня...— Я сожгу весь мир... только останься... Ава!..

Он рыдал, срываясь на хрип, будто всё, что он сдерживал годами — боль, страх, одиночество — вырвалось наружу и стало его наказанием.

Я сидела молча, не зная, что страшнее:его гнев...или вот это — беззащитная, искалеченная любовь, изуродованная болью и страхом быть одному.

Он продолжал плакать, и в какой-то момент — дрожь в теле сменилась судорогой ярости. Его пальцы сжались у меня на спине, хватка стала болезненной, навязчивой, будто я могла исчезнуть в любую секунду. Он отстранился на долю секунды — и я увидела лицо, искажённое страхом и безумием одновременно.

— Тебе нельзя умирать, Ава! Слышишь?! НЕЛЬЗЯ!— Ты не понимаешь... если ты исчезнешь... я сломаю всё... ВСЁ!

Он вскочил, сжав меня в руках, как трясущуюся куклу, и подбежал к консоли, стоявшей у стены.Панель, полная красных кнопок, переключателей, голографических индикаторов.Он трясся, будто в лихорадке, глаза остекленевшие.

— Если ты умрёшь... Я нажму ЭТУ КНОПКУ!— Я устрою геноцид. Я запущу газ по подземным линиям. Я взорву всё к чертям!

— Хисын! — я закричала, но он уже не слышал.Его губы дрожали, пальцы скользили по панели.

— Я убью себя. Я сожгу весь остров. Всю страну. Всех, кто дышит. Только бы ты была рядом... Только бы ты осталась...— Ты МОЯ! МОЯ, АВА! — он бил себя кулаком в грудь. — Или ты будешь со мной, или не будет НИКОГО.

Я чувствовала, как весь воздух в комнате стал плотным от страха.Он не угрожал. Он собирался это сделать.Он был готов превратить весь мир в пепел, если я исчезну.

— Хисын, пожалуйста... — прошептала я, дрожа.— Я здесь. Я не ухожу.

Он остановился.Рука зависла над панелью.Он повернулся ко мне — весь в слезах, безумный, хрупкий, на грани взрыва.

— Скажи, что ты меня не бросишь... — выдохнул он. — Скажи это. Или я... не выдержу.

Мои ладони легли на его щеки.Горячие, трясущиеся, будто я пыталась удержать разбегающийся по швам разум.

Я прижалась к нему лбом, дыхание сбилось.

— Я люблю тебя... — прошептала я. — И никогда не уйду.

Он всхлипнул. Веки подёрнулись дрожью.

— Ава... ты такая дура...— Я же... я не... идеальный для тебя вариант... Ава...

— Хисын, ты — самый лучший из всех, кого я могла знать.

Это была ложь.Чистая, откровенная.Но ложь — ради жизни.

Он резко отпрянул, взгляд вспыхнул бешенством.

— Нет! — выкрикнул он. — НЕ СМЕЙ МНЕ ВРАТЬ!

Его рука резко взметнулась — и на мгновение я почувствовала дыхание удара...Но в последний момент он остановился.Пальцы задрожали в воздухе. Он смотрел на меня — в ужасе от самого себя.Рука медленно опустилась.

Он попятился назад, прижав кулаки к вискам, вырвав крик боли и ненависти к себе:

— Я чудовище... Я не должен быть с тобой...Он стоял, прижав кулаки к вискам, раскачиваясь вперёд-назад, будто пытался вырвать себя из собственного тела.В глазах — ярость, страх, отвращение к себе.Он не мог смотреть на меня.Он едва дышал.

— Я чудовище... Я не должен быть с тобой... — прошептал он почти беззвучно.

Но я уже шла к нему.Медленно, по холодному полу, мимо красной панели, мимо того места, где он почти сорвался.

Подошла вплотную.Он не смотрел на меня, но чувствовал.Каждой клеткой.

Я коснулась его руки. Он вздрогнул, будто обожгла.Потом — положила ладони ему на лицо.Он всё ещё дрожал. Но не оттолкнул.

— Хисын. — тихо сказала я.— Смотри на меня.

Он поднял глаза. В них — всё: вина, боль, отчаяние, слабость, нужда, голод.

— Я рядом. Видишь? — прошептала я. — Я здесь. И я не боюсь.

Он будто не верил. Смотрел, будто это был сон.А потом — рухнул на колени, обняв меня за талию и прижавшись лбом к моему животу.

— Я... больше не знаю, кто я... кроме как рядом с тобой.

Я обняла его за голову, проводя пальцами по волосам.

— Значит, начни отсюда. Из этого момента. Не из прошлого, не из боли. А отсюда.

Он зарычал от сдержанных слёз, как загнанный зверь, но не отпустил.И я стояла.Молча. Твёрдо. Осознанно.С тем, кого больше никто в этом мире не сможет удержать — кроме меня.

Он долго стоял на коленях, сжав мои бёдра, будто боялся, что я исчезну, если отпустит. Дыхание рвалось из него — неровное, тяжёлое, почти хрип. Я гладила его по голове, чувствуя, как напряжённые мышцы постепенно расслабляются, как дрожь уходит, сменяясь тишиной... болезненной, гулкой тишиной, в которой двое понимают — назад дороги нет.

Он поднял голову, смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде больше не было привычной надменности или властвующей гордыни. Только растерянность. Такая, какая бывает у тех, кто всю жизнь убивал, и вдруг впервые почувствовал: убить — это не самое страшное. Страшнее потерять.

— Почему ты не боишься меня? — спросил он, тихо, почти выдохом, будто вопрос этот сжигал ему горло.

Я присела на колени перед ним, обняв его за шею.

— Потому что я знаю, что ты боишься сам себя больше, чем я когда-либо могла бы.

Он опустил голову на моё плечо. Мы молчали, и в этом молчании был крик. Крик обоих. Его — о прощении, которого он не мог попросить. Мой — о любви, которую слишком рано начали звать слабостью.

Спустя несколько минут он резко прижал меня к себе.

— Ава... — его голос дрожал, но был твёрд, как клятва. — Если я сделаю хоть что-то ещё, что тебя ранит... убей меня. Не жди. Не прощай. Просто — убей.

— Тогда ты меня тоже убьёшь, — сказала я, глядя ему в глаза. — Потому что я не выживу без тебя.

Он закрыл глаза. Губы коснулись моего лба. Мягко. Осторожно. Будто это был единственный способ доказать: он ещё человек.

— Прости, — выдохнул он, сдавленно. — За всё. Даже за то, чего ещё не сделал.

А я снова была рядом. Молча. По-прежнему. С ним — даже в его бездне.

Да, мы два психопата. Я — мазохистка, скажете вы.И, может, будете правы.

Я не знаю, как себя вести с ним, с Хисыном. С этим человеком, который утром шепчет, что любит,а вечером ты уже не человек — ты просто его пленница, вещь, мишень, женщина, которая оступилась и попала в капкан, слишком поздно поняв, что рядом не волк, а чёрт.

Сегодня он держит меня на руках и зовёт «моя»,а завтра я могу лежать на холодном полу — полумёртвая, с резкими толчками боли в теле,слушая, как за стеной кто-то стонет в его постели. Очередная. Одна из.Как будто я никогда и не была исключением. Как будто всё, что между нами, — его грязный каприз.

Он может прижать меня к себе, будто я его спасение. А потом — оставить одну в тьме,с разбитой губой и разбитыми чувствами, пока сам идёт спасаться в объятиях другой.И ведь, самое страшное, я не ухожу.

Потому что люблю. Потому что привязана. Потому что, чёрт возьми, мы с ним на одном языке — языке боли, страсти, зависимости.Потому что, как бы он меня ни ломал, я знаю: ломает и себя.И в этом аду мы дышим одним воздухом.

Я — его слабость. Он — моя.И пока никто из нас не погиб окончательно, мы играем в эту игру:кто сегодня станет монстром, а кто — жертвой.Хотя мы оба знаем: мы — и то, и другое.

Он посмотрел на меня так, как будто впервые за долгое время увидел человека — не игрушку, не трофей, не пленницу. А меня.

В его взгляде сквозили страх, боль и неуверенность, будто внутри него что‑то рушилось, медленно, но окончательно.

— Я отдам тебя обратно... — его голос дрогнул. — К Богдановым... тебе... тебе не надо... быть здесь.

Он опустил глаза, будто стыдился самого факта, что удерживал меня силой. Будто впервые допустил мысль, что всё, что он делал, — не защита, не любовь, а ад, в который втянул не только себя, но и меня.

— Я... — он сглотнул, — не могу быть тем, кого ты ждёшь. Тем, кто будет держать тебя за руку, когда тебе страшно. Я сам — твой страх.

Слова вышли тихо, но каждый из них резал сильнее крика.

— Я люблю тебя. Но, может быть, как раз из‑за этого... мне и нужно тебя отпустить.

Он едва дышал, будто каждое слово отрывалось от него с кровью. И в ту секунду он выглядел не как тиран, не как зверь, а как сломанный мальчик, который понял, что слишком поздно попытался стать человеком.

Кто я?Я задаю себе этот вопрос каждый день с того момента, как он закрыл за мной дверь. Кто я для него? Игрушка, пленница, принцесса, мишень? Или всё сразу?

Зачем я здесь? Чтобы он убедился, что может сломать даже ту, что когда-то ему улыбалась искренне? Чтобы доказать самому себе, что любовь — это тоже подчинение? Или чтобы не чувствовать себя одиноким в своей боли, навязав её мне?

Для чего он держал меня здесь? Может, чтобы вытащить из меня всё светлое и заменить на тьму. Может, чтобы любоваться огнём, который сам же и разжигал.Но знаешь, в какой-то момент мне начало казаться, что он держал меня здесь не потому, что хотел меня.А потому, что не мог отпустить себя.

Неужели он только сейчас осознал, кто я?Нет. Он знал с самого начала.Он знал, что я не слабая. Что я способна уйти. Что я не из тех, кто забудет, простит или покорно склонит голову.Он знал, но прятал это знание, как ребёнок прячет разбитую игрушку, делая вид, что всё ещё можно починить.Он надеялся.А теперь — сдался.

И теперь я стою на обломках всего этого — между желанием верить и желанием уйти.Но одна мысль не даёт мне покоя: если он знал, и всё равно держал меня здесь... значит, где-то глубоко он не хотел неволи. Он просто не умел иначе.

Комната, казалось, сужалась от накала. Стены дышали вместе с нами — судорожно, хрипло, сдавленно. Всё внутри дрожало, как стекло перед трещиной. Хисын метался по комнате — босиком, полураздетый, с безумием в глазах, будто каждый шаг отнимал у него части сознания. Я стояла посреди этой бури, сжав кулаки, с разбитыми губами и разорванным сердцем, но всё равно стояла.

— Нет... Хисын... мы поедем вместе... — голос мой был мягким, почти молитвенным, как будто я умоляла не его — саму судьбу.

Он резко остановился, и в тусклом свете лампы его лицо стало похожим на маску боли.