не уходи

Хисын повалил её на кровать, рывком сорвав с неё остатки одежды. Его руки скользнули по её коже, жадные и уверенные, губы впились в шею, оставляя горячие влажные следы. Ава задохнулась, сердце колотилось, разум бунтовал, но тело... тело предавало.

— Вот так, принцесса, — прошептал он ей в кожу с кривой усмешкой. — Сама пришла, сама дрожишь. Любишь меня, а? Не притворяйся больше.

— Заткнись... — её голос сорвался в шёпот. Она пыталась отвернуть лицо, но он поймал её взгляд, не давая убежать.

— Заткнись? — его язык скользнул вдоль её ключицы. — Так мило звучит из твоих уст. Говоришь одно, а шепчешь совсем другое.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула она, но пальцы впились в его плечи.

— Ненавидишь? — он усмехнулся, целуя ниже, лаская её кожу губами и дыханием. — Ты дрожишь от желания, милая. Любишь. Просто боишься признать. Я знаю... я всегда знал.

— Перестань... — голос сорвался, но руки сами цеплялись за него, цеплялись, как будто он был воздухом. — Ты не имеешь права так...

— Я имею право на всё, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Потому что я единственный, кто тебя знает. Ты моя. И всегда будешь.

— Хисын... — губы её дрогнули, слова пропали, дыхание сбилось. Она сжала глаза, но всё ещё шептала: — Я... я не знаю...

— Знаешь, — перебил он с тем мягким безумием, что было страшнее ярости. — Ты знаешь.

Он поцеловал её губы так, будто это был их первый и последний раз, прижимая её ближе, обнажая её сердце больше, чем тело.

Он склонился над ней, его губы скользнули по ключице, оставляя на коже огненные, но едва касающиеся следы. Она вся дрожала, запутавшись между тем, что должна чувствовать, и тем, что чувствовала на самом деле. Пальцы Хисына уверенно пробежались вдоль её плеч, затем ниже, к запястьям, которые он осторожно, но твёрдо прижал к подушке.

— Ты дрожишь, принцесса, — выдохнул он с усмешкой, голосом хищным, но тёплым. — Не бойся... или бойся, мне нравится и то, и другое.

Ава пыталась дышать ровно, но сердце стучало так сильно, что казалось, его слышно даже в стенах.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она хрипло, сама не веря в эти слова.

— Конечно, — его губы коснулись её щеки, — и любишь тоже. Ты говоришь «ненавижу», а глаза твои кричат другое. Я вижу тебя насквозь. Всегда видел.

Он позволил себе слабую, почти нежную усмешку, но в глубине взгляда по-прежнему горело опасное безумие.

— Я... — она задыхалась, — я...

— Скажи. Скажи, Ава, — его голос стал ниже, горячее, губы скользнули к уголку её губ. — Я не отпущу, пока ты не скажешь.

— Я... я люблю тебя, — слова сорвались будто сами, и в тот же миг она зажмурилась, как от удара.

Он замер. В тишине слышалось только их дыхание.

— Вот так. Моя девочка, — выдохнул он почти с нежностью, проводя пальцами по её волосам. — Моя принцесса.

Он склонился, целуя её губы медленно, мучительно, как будто этот поцелуй был их последним и первым одновременно. Его движения были властными, но не спешными — он наслаждался моментом, дразнил, тянул её за грань безумия, шепча:

— Я знал, что ты не устоишь. Никто не устоит. Ты — моя, слышишь? Только моя.

Её сердце сжалось, слёзы подступили к глазам, но вместо протеста она притянула его ближе.

Спустя час.

Комната была наполнена запахом дождя, мокрых волос, напряжённых дыханий и чего-то неуловимо болезненного. Хисын лежал рядом, его грудь медленно поднималась и опускалась, но глаза оставались открытыми. Он смотрел в потолок, будто не мог поверить в то, что только что произошло.

Ава судорожно втянула воздух, прижимая к себе простыню. На щеках блестели свежие слёзы, она смотрела на него — и в каждом её взгляде было нечто хрупкое, надломленное, но живое.

— Ты доволен? — прошептала она еле слышно, голос сорвался.

Хисын повернул голову, его губы тронула кривая усмешка — не злая, нет, скорее потерянная, усталая. Он не ответил сразу, только протянул руку и медленно убрал прядь с её лица.

— Не знаю... — тихо выдохнул он. — Я... я просто не знаю, что со мной происходит, когда ты рядом.

Она прижала ладонь к его груди, но не как раньше — не со страстью, а как будто проверяя, существует ли он на самом деле. Хотела что-то сказать, но не смогла — одни слёзы, тёплые, солёные, невольные.

Хисын коснулся её подбородка и заставил посмотреть в свои тёмные, усталые глаза.

— Я люблю тебя, — сказал он глухо, почти не веря собственным словам. — Люблю по-своему. Болезненно. Плохо. По-грязному. Но люблю. Даже если ты меня ненавидишь.

Её губы дрогнули, но в этот раз она не отвернулась. Лишь прошептала:

— Ты меня ломаешь...

— Я и себя давно сломал, принцесса, — шепнул он, прижимая её к себе крепче, будто в последний раз. — И если упасть, то вместе.— Давай... я просто объясню всё братьям, — голос Авы был тихим, но в нём сквозила решимость, такая знакомая и такая же раздражающая для него.

— Нет, — холодно и ровно бросил Хисын, не двигаясь. — Это опрометчиво.

Она сжала ладони в кулаки. — Они поймут.

Он усмехнулся краем губ, даже не взглянув на неё. — Не поймут. Никогда. Лучше останься здесь. Со мной.

— Но... Хисын... они... волнуются, — её голос стал тише, почти дрогнул, — Даниил... он повесится без меня.

Он вскинул бровь с той самой ленивой усмешкой, от которой внутри у неё всё сжималось. — Переживёт.

— Ты эгоист, — прошептала она, и в этих двух словах было столько боли, что даже его ледяное сердце вздрогнуло на миг.

Но Ава не стала ждать ответа. Она отвернулась. Губы сжались в тонкую линию, плечи дрожали от обиды и усталости, а он... он смотрел на её спину так, будто готов был разорвать этот мир пополам, но всё равно не отпустить её.

Он смотрел на её дрожащую спину, и в какой-то момент раздражение в нём пересилило остатки рассудка. Ладонь сама легла ей на плечо — тёплая, крепкая, властная. Он заставил её обернуться, и как только она повернулась лицом, взгляд его невольно скользнул вниз, к её обнажённой груди.

— Это я эгоист?! — хрипло выдохнул он, с неприкрытой усмешкой. — Это я, значит, держу тебя здесь против воли, а ты вот так стоишь голая в моей постели и ноешь, будто я тебя связал?

Она оттолкнула его руку, нахмурившись, но щеки её всё равно тронули розовые пятна. — Ты меня и держишь! Или думаешь, я по своей воле тут торчу?!

— Конечно, по своей, — ухмыльнулся он, шагнув ближе и скользнув ладонью по её талии, — как только дело доходит до удовольствия — ты первая. А как братья — сразу трагедия.

— Хисын, прекрати, — голос её дрогнул, но не то от обиды, не то от чего-то совсем иного, — я серьёзно.

— Я тоже серьёзно, — его губы коснулись её скулы, дыхание обжигало кожу, — если бы я был эгоистом, я бы уже давно продал тебя тем, кто предложил за тебя цену. А я оставил. Сберёг. Я... я привязался.

Её сердце бешено заколотилось. — Нельзя так...

— Можно, — шепнул он, по-прежнему касаясь её кожи, — особенно с тобой. С моей принцессой.

Она тяжело выдохнула, глаза её наполнились борьбой. Но он снова ловко усмехнулся и добавил почти лениво:

— Или что, теперь снова скажешь, что ненавидишь меня?

— Я... — она запнулась, сжала губы. — Иногда ненавижу. Но сейчас — ты просто невыносим.

— Вот, другое дело, — довольно хмыкнул он и ткнулся носом в её шею, — невыносим лучше, чем ненавистен.

Ссора незаметно растворилась в этом странном, болезненном притяжении, что всегда стояло между ними как лезвие ножа.

Он зарывался лицом в её шею, втягивал её запах как последний глоток воздуха. Её кожа была тёплая, пахла чем-то родным, настоящим. Не цветами, не духами, а чем-то глубоким, как земля после грозы. Он прижался к ней ближе, так, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни слов.

— Ты не представляешь, как я тебя ненавижу... — шептала она, но в голосе не было ненависти. Только дрожь. Только сдавленное дыхание. Только сдаться.

— Ну, — хмыкнул он, обводя пальцами контур её ключиц, — ненависть — тоже чувство. Главное, не равнодушие.

— Замолчи, — тихо прошептала она, пряча глаза, — ты всё портишь.

— Я всё чиню, принцесса, — он приподнялся на локтях, глядя ей в лицо. — Ты просто никак не решишься признать, что хочешь остаться.

Она хотела оттолкнуть его, но вместо этого провела рукой по его щеке — и как будто случайно, и как будто нуждаясь в этом. Он поймал её ладонь, поднёс к губам, поцеловал — слишком медленно, слишком чувственно. А потом, глядя в глаза, добавил:

— Признай это. Здесь тебе безопаснее, чем где бы то ни было. Даже с братьями. Со мной ты не умрёшь. Ну, разве что от желания.

— Ты зверь, Хисын, — сказала она едва слышно.

— Твой зверь, — спокойно ответил он, целуя уголок её рта. — И ты в моей клетке по собственному желанию. Просто ещё не поняла этого.

— А если поняла?

Он слегка улыбнулся, глаза стали мягче — но в этой мягкости по-прежнему таилось безумие.

— Тогда скажи. Или молчи. Но не уходи.

Она промолчала. И осталась.

Прошло ещё около получаса без сна. Комната утонула в полумраке, только лампа на тумбочке отбрасывала мягкое янтарное свечение. Я лежала, обнажённая, завернувшись в простыню, читая тот старый журнал, что кто-то оставил мне несколько недель назад — страницы чуть пожелтели от времени, но только это и отвлекало. Молчание, его размеренное дыхание рядом... И всё равно мысли не давали покоя.

Когда мы отсюда уедем?Собирается ли он держать меня здесь навсегда?Что дальше — Корея? Россия? Или...?

— Хисын... — позвала я, переворачиваясь на бок, прикасаясь к его груди подушечками пальцев, нежно, почти ласково, будто этот вопрос заслуживал благоговения.

— Ммм? — протянул он бархатным, ленивым голосом, не открывая глаз.

— Когда... мы покинем этот остров?

Секунда — и его тело напряглось. Глаза распахнулись — не та привычная тьма, а что-то резкое, острое, как сталь в бою. Весь его облик изменился — взгляд стал тяжёлым, резким, с оттенком раздражённой ярости.

— Не терпится сбежать от меня? — прорычал он, не скрывая холодной ярости в голосе. Он резко поднялся и легко, без усилий, скинул меня с себя, словно мы снова были чужими.

Я не поняла, чем спровоцировала бурю. Только задав вопрос. Всего лишь вопрос...

Он поднялся стремительно, как шторм над спокойным морем, и уже в следующую секунду навис надо мной, его лицо — близко, до дрожи, до паники. Холодный взгляд прожигал насквозь, а дыхание обжигало щеки. Он прижал мои руки к кровати, крепко, почти с вызовом, и я почувствовала, как дрожит его тело — от ярости, от боли или от чего-то иного, чего я не могла понять.

— И куда ты так торопишься, а? — прошипел он. — К какому-то мужику? Отвечай.

Я вскинула брови, в растерянности выдохнула:

— Чего?.. — Но не успела договорить — его хватка стала ещё сильнее, как будто он боялся, что я выскользну и исчезну.

— Ты меня прекрасно слышала, — резко сказал он, наваливаясь грудью чуть ближе, его глаза горели недоверием, собственничеством, яростью.

Молчание между нами натянулось, как канат над пропастью.

—Ты, блядь, действительно думала, что я поверю в твои сказки? — его голос сорвался на глухой, звериный рык, и пальцы вжались в мои запястья, так, что наверняка останутся следы. — Умоляла остаться. Говорила, что нужен тебе... А теперь заикаешься о побеге?

Он наклонился ближе, его губы почти касались моих, но это не был поцелуй — это была угроза, дыхание его жгло кожу, как пламя.

—Ты моя, Ава. Моя! — сквозь зубы прорычал он. — И ни одна страна, ни один брат, ни один хер тебя от меня не спасёт.

—Отпусти... — прошептала я, не зная, что во мне больше: страха или желания.

—Ты этого хочешь? — с усмешкой, в которой смешались боль, гнев и жгучая тяга, он скользнул ладонью по моей талии. — Правда? Хочешь, чтобы я исчез? Или просто хочешь, чтобы я снова доказал тебе, кому принадлежит твоё тело?

Я дёрнулась — то ли от боли, то ли от жара, что вспыхнул во мне — и его губы наконец впились в мои, грубо, яростно, как будто он пытался вытравить мои сомнения этим поцелуем.

Его ладонь обжигала кожу, скользя по ней, как лезвие ножа — горячо, точно, без колебаний. Он был сводящим с ума: опасным, невозможным, жадным до меня.

—Говори, — выдохнул он между поцелуями, — ты хотела, чтобы я перестал?.. Скажи это. Скажи — и я убью тебя, твоих братьев, да любого.

Но я молчала, с закрытыми глазами, с прикушенной губой, чувствуя, как пульс срывается с ритма.