яд губит

Я смотрела в зеркало, висящее в моей комнате. Моё отражение казалось чужим — глаза воспалённые, губы сжаты, волосы растрёпаны. Кто я? Кто эта девушка, что смотрит на меня в ответ с таким сломанным взглядом? Почему я ревную его? Почему люблю и ненавижу одновременно? Почему сердце замирает при его шагах, и почему тот же звук шагов заставляет меня дрожать от страха?

Разве можно испытывать всё это к одному человеку? Любовь и отвращение. Желание и отторжение. Боль и безумную тягу к тому, кто разрушает меня изнутри? Нет. Что-то из этих чувств — фальшь. Одно из них должно быть поддельным, я не могу одновременно любить и ненавидеть его.

Я не могу ненавидеть Хисына.Не могу.Он — яд под кожей, но этот яд стал моим дыханием.

Дура ли я?Да. Ещё какая.

Позволять держать себя здесь, позволять вытирать ему слюни и бегать на задних ножках, словно я какая-то безвольная кукла — такой он меня сделал. Я стала тем, чем никогда не хотела быть. Я — Богданова. А мы, когда влюбляемся, становимся... другими. Совсем другими. Да, все привыкли к тому, что Богдановы — безжалостные, грубые, мстительные. Нам всё равно, кто против нас. Мы стираем с лица земли любые преграды. Но стоит нам полюбить... стоит кому-то коснуться этого тлеющего угля в груди... всё меняется.

Мы становимся мягче. Ласковее. Добродушнее. Даже слишком. Я тем более. Во мне никогда не было той отцовской стали. Никогда не было холодной жёсткости, которую он носит в костях, как ржавое лезвие. Я — не он.

А вот в остальной семье было ещё как.Отец моего отца... он убивал одним взглядом. Точнее, это ему взгляды не нравились. И потому он убивал. Людей. Просто за то, что они смотрели на него не так. И никто не смел возразить.

Мой отец и его братья были такими же. Убивали за любую мелочь. Но потом... потом они влюбились. И всё изменилось. Отец потерял всех. Осталась только мама. И он держится за неё, как утопающий за последний глоток воздуха.

Да, он стал ещё хуже по характеру. Да, его злость выросла. Но с ней он по-прежнему мил. Любящий. Настоящий.

И, может быть, где-то глубоко внутри я верю, что и со мной будет так. Или...Или я просто дура.

Честно говоря, до этого я и не верила ни единому слову Сонхуна. Я просто хотела выйти. Просто дышать. Просто показать Хисыну, что я — кремень. Я не слабая, не сломленная. Я всё ещё могу держать спину прямо и голову высоко.

В дверь постучали.Я моргнула, натянула на себя маску спокойствия и подошла. Рука легла на холодную ручку. Щелчок.

Передо мной стоял он.Хисын.

В его лице всё было как обычно — холод, усталость, какая-то хищная сосредоточенность, но я знала, что там внутри клокочет. Тёмное, страшное.

— Что? — выплюнула я сквозь зубы, скрестив руки на груди. — Уже закончил свои грязные делишки? Или пришёл добить меня?

Голос сорвался почти на шёпот, но я не позволила ему дрогнуть.Я видела, как его губы едва дрогнули в усмешке, как глаза скользнули по моему лицу и чуть прищурились.

— Грязные делишки? — повторил он почти ласково. — Нет. Пока что нет.

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание.И я клялась себе, что не отступлю ни на шаг.

Его зрачки были расширены, как у зверя, что почуял кровь. Я сразу заметила это—чёрные бездны, в которых не было ни капли света. На груди болтался серебряный крест, цепляясь за расстёгнутую рубашку, слишком расправленную, будто он её натянул наскоро, небрежно, как после... после чего-то, о чём я предпочла не думать.

На руке краснела маленькая точка—точная, ровная, совсем свежая. След от шприца.Я похолодела. Значит, снова. Значит, он снова не в себе.

Широкие брюки, которые раньше сидели на нём аккуратно, теперь соскальзывали чуть небрежно. Его костюм выглядел так, будто человек внутри не принадлежит миру порядка и здравого смысла. Он был как вышедшая из-под контроля кукла—изломанная, улыбающаяся не тем, что нужно.

Я смотрела на него, и меня сковало неприятное предчувствие.—Ты что-то принял? — мой голос дрожал, но я пыталась держать себя в руках.

Он усмехнулся. Губы едва тронула та самая усмешка, холодная, полубезумная.—А надо было? Это не проблема, я могу принять.

А мне вдруг стало страшно. Страшно до одури.Потому что я не знала, кто сейчас передо мной—Хисын или тот, кого я ещё никогда не видела.—Это не смешно, Хисын.Я сказала это тихо, почти шёпотом, ровным голосом, но внутри меня с каждой секундой поднималась паника — медленно, но неумолимо, как вода в затопленном подвале. Он стоял напротив, покачиваясь, с этим странным стеклянным взглядом и дёрганой, кривой улыбкой, которая, казалось, была прибита к его лицу навечно.

—Почему ты так дрожишь, Ава? — выдохнул он, и его голос был масляным, хищным, медленным, будто он смаковал каждое слово. Он шагнул ближе, мягко, почти лениво, как хищник, который больше не торопится — знает, что жертва уже никуда не денется.

Я невольно отступила, пятясь, прижав пальцы к животу, к тонкой ткани платья, сжимая её так, что побелели костяшки пальцев. Воздуха не хватало.

—Потому что ты... не в себе. Очнись. Это не ты... — прошептала я, срываясь, захлёбываясь в собственных страхах.

Но он усмехнулся. Усмехнулся так, что мне стало холодно даже под кожей.—Я как раз очень даже в себе, — его голос был чужим. Низким, как будто не он говорил, а что-то внутри него. Его тень колыхалась в полумраке, словно за ним стоял кто-то ещё.

—Хисын... — прошептала я, почти умоляя.

—М? — он склонил голову набок, как собака, разглядывающая нечто непонятное. — Что, испугалась?Он рассмеялся. — Ты правда мышонок... До принцессы тебе далеко. Как до Китая.

Он прикусил губу, будто обдумывал что-то.—Кстати... — он провёл пальцем по груди, словно забыв зачем начал это делать, — о Китае. Х... как бы тебе сказать... Твои братья думают, что тебя держат именно там. Я сказал своим людям... Они передадут твоим крысам...

Вдруг он резко нахмурился и замер. Его взгляд скользнул вниз, к моим рукам.—Откуда у тебя этот манго? — пробормотал он.

Я машинально опустила взгляд, но мои руки были пусты.

—У меня нет манго, — тихо произнесла я, и мурашки пробежали по коже.

Он снова усмехнулся, как ребёнок, пойманный на лжи:—Не хочешь делиться — так и скажи.

Я не знала, что страшнее: его слова или то, что он видел в моих руках то, чего не было.Что-то внутри меня оборвалось.Он сходил с ума. Или уже давно сошёл.

Хисын плюхнулся на кровать, тяжело выдыхая, облокотился сначала на локти, потом и вовсе лег, глядя в потолок, как будто звёзды там могли дать ему ответы на его безумие.—Ава, а я люблю тебя. Ты знаешь? — лениво бросил он, будто между делом.

Я скрестила руки на груди, сдвинув брови.—Не знаю.

—Теперь знаешь. — Его голос стал чуть мягче, но я не купилась.

—Нет. — холодно отрезала я.

—Да. — не уступал он, приподнимая голову и глядя на меня снизу вверх.

—Нет. — я стояла на своём.

—Я сказал: да! — он приподнялся на локтях, хмурясь, будто ребёнок, которому отказали в игрушке.

—А я сказала: нет! — я дерзко вскинула подбородок, не отводя взгляда. — Ты вечно врёшь!

—Не правда! — перебил он мгновенно, почти с обидой в голосе.

—Правда!

—Нет!

—Да!

—Нет!

—Да! — я шагнула ближе, и он расплылся в кривой усмешке.

—Ну может... немножко... — пробормотал он, будто признавая что-то нелепое.

—Множко! — тут же ухватилась я, но он мотнул головой, запрокинув её назад.

—Нет!

—Да!! — не сдавалась я.

—Когда такое было?! — Он театрально развёл руками, будто весь мир против него.

Я фыркнула, не выдержав.—Всегда.

Мы замолчали.В воздухе повисла странная тишина — будто оба понимали, что спор этот детский и глупый, но именно он... именно он был тем единственным, что ещё напоминало мне нас. До всего. До боли. До крови. До предательства.

И я впервые за долгое время едва заметно улыбнулась.А он смотрел на меня с тем же упрямством, но взгляд его стал мягче. Совсем чуть-чуть.

—Весело? — холодно спросила я, глядя на него, всё ещё валяющегося на кровати.

—Ты смешная, — усмехнулся он, небрежно махнув рукой, будто ему лень было даже встать.

—Ты зато нет. Ты под чем-то? — я сузила глаза, чувствуя, как внутри всё скручивает от неприятного предчувствия.

—Под чем-то... да, — кивнул он, выдохнув с ленивой улыбкой. — Ты права. Я принял кое-какую хрень... Потом, чтобы успокоиться, я выпил успокоительное... Потом, чтобы взбодриться, я выпил виски... А потом, чтобы скрыть то, что я выпил виски, я ещё что-то выпил... — Он приподнялся и провёл рукой по лицу. — И теперь меня кроет, как тучи небо мглою.

Он тихо хохотнул, а я смотрела на него, как на тонущий корабль, который всё ещё орёт про веселье, когда палуба уже под водой.И в этот момент я поняла — он медленно сгорает. Сам. Изнутри.И меня тянет за собой.

Он вдруг резко поднялся с кровати, глаза его заблестели так, будто в них вспыхнула тлеющая искра безумия. Прежде чем я успела сделать шаг назад или сказать хоть слово, он поймал меня за запястье, притянул с силой и обрушился губами на мои.

Поцелуй был не нежный — дикий, жадный, губительный. Я забилась в его руках, но он держал крепко, сжимая меня как собственность, как игрушку, как последнюю нитку здравого смысла, за которую он цеплялся.

Я чувствовала вкус алкоголя, горечь таблеток и безумие, что вихрем несёт за собой человека, потерявшего себя. Он вжимал меня в себя, будто боялся, что я исчезну, будто сам себе не верил, что я реальна.

—Ты моя, — прохрипел он, прерывая поцелуй лишь на секунду, хватая воздух. — Слышишь? Моя, только моя. И больше ничья.

—Разберись сначала со своими девочками из гарема. Султан ты недоделанный, — процедила я сквозь зубы, пытаясь вырваться из его хватки.

Он хрипло рассмеялся, и в его голосе скользнула насмешка, словно я снова попала в ту его дьявольскую игру, где нет ни правил, ни выхода.

—Как скажет моя принцесса, — прошептал он, его губы почти касались моей кожи. — Всех сейчас распущу. Хоть в болото их сброшу, если хочешь.

Он крепче прижал меня к себе, обхватив обеими руками, будто я была спасательным кругом для утопающего, и неважно — хочу я этого или нет. Я извивалась, попыталась отвернуться, но бесполезно — его руки были как капканы.

—Хисын, пусти... — прошипела я, но он только усмехнулся и, медленно опустив подбородок мне на плечо, выдохнул:

—Нет. Сегодня — нет. Мне кажется, я слишком долго был без тебя.

Он держал меня с такой жадностью, будто боялся, что я исчезну, что я растворюсь вместе с его остатками здравого смысла.

—Если бы ты не вел себя как мудила... — бросила я, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, хотя внутри всё уже горело и путалось.

Он усмехнулся, медленно скользнув пальцами по моей талии, прижимая ближе.

—Знаешь, что я делал, пока ты не проснулась? — голос его был тихим, ленивым, с этим его вечным ядом под кожей. — Целовал... обнимал... фоткался с тобой... делал ещё кое-какие вещи.

Я резко вскинула голову, злоба вскипела под горлом.

—Ты больной на голову, — процедила сквозь зубы, но он только ухмыльнулся шире.

—Что? Уже не брезгливо? — его голос стал еще ниже, хищный, полный намёков. — Не толкаешь меня прочь. Уже сама не знаешь чего хочешь.

Он засмеялся беззвучно, склонился ближе, так что его дыхание обжигало мою кожу.

—Или, может быть, всегда этого хотела?

—Пусти меня, чертила, — рвано бросила я, вырываясь из его рук, но он держал крепче.

—Не хочу, — его голос был ленивым, почти насмешливым.

—Я хочу, — сквозь зубы процедила я, задыхаясь от злости.

—А мне плевать, — голос стал ледяным. Без эмоций. Без намека на прежнюю мягкость.

В следующую секунду он резко оттолкнул меня, бросив как ненужную куклу прямо на холодный пол. Больно. Обидно. Слишком унизительно.

—Заебала, — медленно, холодно сказал он, проводя рукой по лицу. В его тоне не было ни капли ласки. — Разберись уже, что ты, блять, хочешь.

Я поднялась на локтях, не в силах подобрать слова. Только слезы, только боль внутри, только он — стоящий надо мной, такой чужой и безразличный.

Хлопок двери. Глухой, тяжелый, как выстрел. Они стояли друг напротив друга. Напряжение в воздухе было таким густым, что его можно было резать ножом.

— Что, снова молчишь? — Ава стиснула зубы, её руки дрожали от злости. — Или гордость не позволяет открыть рот?

Хисын смотрел на неё холодно, почти безэмоционально, будто не слышал вовсе. Глаза — две черные бездны, спокойные, мертвые. Он сунул руки в карманы, лениво склонив голову.

— Я предпочитаю не срываться, — тихо, ровно. — В отличие от тебя.

— Потому что у тебя нет чувств! — сорвалось у неё с губ. — У тебя, сука, нет сердца!

Угол его рта чуть дернулся — призрак улыбки.

— Ты говоришь глупости, когда злишься, — голос остался всё таким же спокойным, бархатистым, убийственно ровным.

— Ах вот как? — Ава шагнула ближе, грудь вздымалась от ярости. — А что ты делал с этой девкой в храме? Это тоже я глупости говорю?

Он медленно поднял взгляд. Стеклянный. Отрешённый.

— Не твоё дело.

— Не моё?! — голос её сорвался в истеричный крик. — Я твоя, ты сам это говорил, или, как обычно, соврал?!

Он моргнул медленно, как змея. Ни одной эмоции на лице. Ни дрожи в голосе.

— Ты сама не знаешь, кто ты. То ты меня ненавидишь, то вешаешься на шею, — едва слышно, но жёстко. — Я не стану копаться в твоей голове.

— Потому что тебе плевать! — Она ударила кулаком в его грудь, но он не шелохнулся. Каменная стена.

— Нет, — холодно ответил он, не двигаясь. — Потому что мне надоело.

Тишина. Только их дыхание, прерывистое, острое.

— Я тебе не игрушка, — прошипела она. — Не девочка для битья. Я Богданова, запомни это.

Он медленно наклонил голову.

— Тогда веди себя как Богданова, а не как капризная шлюшка, — голос был беззвучным ядом, льдом. — Или уйди.

Её удар пришёлся на его лицо. Громкий, резкий шлёпок. Щека Хисына чуть дернулась, но он даже не изменился в лице. Только опустил ресницы.

— Ты закончила? — ровно спросил он. Словно речь шла о чаепитии.

— Я тебя ненавижу, — сдавленно бросила она.

— Я знаю, — спокойно ответил он. — Это не мешает тебе всё ещё хотеть, чтобы я остался.

Они смотрели друг на друга. Два безумия. Два обломка одной войны. И каждый знал: это далеко не конец.

Он медленно провёл рукой по щеке, туда, куда пришёлся её удар, и усмехнулся. Спокойно, лениво, почти с насмешкой. Та самая улыбка, что всегда выводила её из себя.

— Шлюха, — произнёс он тихо, с мягким скольжением слова по воздуху. Словно не ругался, а просто констатировал факт.

Её сердце сжалось, дыхание перехватило.

— Повтори, — прошипела Ава, её глаза блеснули мокрым гневом.

— Ш-лю-ха, — растянул он слово по слогам, пристально глядя ей в глаза. — Я знаю кто ты. Я знаю, как ты себя вела до меня. Не надо делать вид, что ты какая-то святая.

Она шагнула к нему, готовая ударить снова, но он резко схватил её запястье, удерживая железной хваткой.

— Я знаю, как ты часто знакомилась с парнями. Не рассказывай мне сказки про свою невинность, принцесса. — Его голос был ядовит, но до пугающего холоден. — Скольких ты успела обвести вокруг пальца, а? Скольких вертела? Тебе ведь это нравится — нравиться.

— Это неправда, — сорвалось с её губ, но голос предательски дрогнул.

— Не ври, — он дернул её к себе ближе, его губы почти касались её щеки. — Я видел твои фотографии. Видел, с кем ты бывала. Видел, как ты любишь, когда тобой восхищаются. Тебе нужно это обожание. Нужно, чтобы тебя боготворили, пялились, слушали каждый твой вздох.

Он отпустил её руку с отвращением, как будто его обожгло.

— А потом ты надеваешь маску невинной и удивляешься, что я называю вещи своими именами. Да ты и сама не знаешь кто ты.

Ава дрожала от ярости, от боли, от унижения.

— Лучше быть такой, чем таким как ты! — выкрикнула она, почти сорвав голос. — У тебя нет ни души, ни сердца, ты просто пустой!

Он замер, прищурился, на секунду его лицо будто застыло. А потом хрипло рассмеялся. Зло. Слишком зло.

— Знаешь, что смешно? — Его взгляд впился в неё как нож. — Даже сейчас, даже вот так, ты всё равно моя. Потому что ни один из тех щенков, с кем ты играла, не выдержал бы даже часа с тобой. А я выдерживаю. Потому что мне наплевать, кто ты была. Я тебя взял. Поняла?

Он шагнул назад и с кривой усмешкой вытер рот тыльной стороной ладони, будто тошно стало от собственных слов.

— Если хочешь уйти — дверь, — кивнул он. — Только не забудь, что за этой дверью ты — никто. Без меня ты — никто.

Она стояла сжав кулаки, и только слёзы, вырывающиеся из глаз, выдавали её боль.

— Ненавижу тебя, — шепнула она.

Он усмехнулся, едва заметно скосив глаза, но всё ещё стоял спокойно, будто ни её слёзы, ни ярость не могли пробить этот ледяной панцирь.

— Ты повторяешься, милая, — протянул он устало, с тем самым насмешливым спокойствием, что хотелось стереть с его лица ударом.

Ава вскинула подбородок, в глазах темнело от боли и бешенства:

— Я тебе не милая. Никогда ею не была. Если я шлюха — так какого хрена ты меня держишь? — её голос задрожал, но не сломался. — Шлюху можно отпустить, не так ли? Или, может, ты просто боишься, что без меня тебе будет некого сломать?

Он молчал, но угол его губ чуть дёрнулся.

— Не прикидывайся брахманом, — продолжила она, шагнув ближе, сквозь боль, сквозь ужас. — Не прикидывайся святым, который трахает других шлюх «во имя ритуалов» или как ты там это называешь. Это не ритуал, это не древняя мафия. Это грязь. Ты такой же, как все. Даже хуже.

Он щурил глаза, молчал. Напряжение повисло между ними, как натянутый канат.

— Чего молчишь? Правда режет? — её голос надломился, но она выдавила дрожащую усмешку. — Хочешь — убей. Хочешь — сломай. Но не лги мне больше.

Он наконец медленно выдохнул и качнул головой:

— Ты сама себя губишь, принцесса, — его голос звучал глухо, тяжело. — Я бы мог отпустить. Но ты вернёшься сама. Потому что ты уже моя. Даже когда врёшь сама себе, даже когда ненавидишь.

Он медленно поднял глаза и, впервые за всё это время, в них скользнуло нечто иное — что-то сломанное, уставшее, безумное.

— Я не притворяюсь. Я такой и есть.

Они стояли слишком близко. Слишком.

Он шагнул вперёд, и она не отступила — только подняла подбородок, не сводя с него глаз. Сердце билось в ушах глухим барабаном. Он смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, пальцы сжаты в кулаки.

— Ты злишь меня, — выдохнул он сквозь зубы.

— А ты меня, — бросила она в ответ.

Секунда, и его рука резко скользнула к её шее, но не сдавила — лишь держала. Его губы накрыли её грубо, жадно, словно он не целовал, а отнимал жизнь. Её руки сами собой упёрлись в его грудь, но толкнуть она его не смогла — слишком поздно, слишком глубоко.

Губы разорвались, дыхание сорвано.

— Отпусти, — сорвалось с её губ дрожащим шёпотом.

— Нет, — его голос стал хриплым, будто сломанным, пальцы скользнули к пуговицам её платья. — Хватит играть.

Он начал расстёгивать её одежду, взгляд темнел с каждой секундой.