тень

Она закончила говорить, и в её глазах была та самая усталость, которую испытывает человек, уставший не от мира — от любви. От той любви, что режет по коже, как лезвие. Я стоял, слушал, как осуждённый выслушивает приговор. И, честно говоря, ждал чего угодно. Пощёчины. Крика. Слез. Но она просто стояла, как камень. И знаете что?

Это бесило меня больше, чем любые слёзы.

—Ты не знаешь, кто я? — повторил я, шагнув ближе. Медленно. Чёрт побери, слишком медленно. Я чувствовал, как по коже бежит жар, как будто внутри — что-то разрывается. Что-то, что я так долго сдерживал.

—Ты не знаешь, кто я? — Я схватил её за лицо, мягко, но не так, чтобы она могла отвернуться. — Тогда позволь, я напомню.Я — тот, кто отдал за тебя свою свободу.Я — тот, кто убил, чтобы ты жила.Я — тот, кого ты каждый день заставляешь выбирать между любовью и безумием.Я — твоя тень.Твоя клетка.Твоя тишина в ночи.

—Ты боишься меня? — Я рассмеялся, и в этом смехе не было веселья. Только пустота.—Правильно. Бойся. Потому что если ты уйдёшь — я всё сожгу. Этот сад, этот дом, этот остров. Себя.И тебя.Я не отпускаю то, что принадлежит мне. А ты — моё.

Я дышал тяжело. Мы стояли так близко, что казалось, будто она чувствует, как внутри меня шевелится этот зверь.—Ты говоришь, любовь не ставит камеры?Так это не любовь. Это зависимость. Болезнь.Ты — моя болезнь, Ава. И я не хочу выздоравливать.

Она молчала. Смотрела. И, кажется, в её глазах впервые мелькнул страх. Настоящий. Не от злости. Не от злобы. А от понимания:Он действительно болен.И всё, что она знала о нём раньше — было лишь слабым эхом настоящего ужаса, скрытого за его глазами.

Я наклонился ближе.—Если ты не хочешь моей любви — мне придётся любить тебя за двоих.И тогда уже — не жалуйся.

Ава стояла прямо, спина выпрямлена, голос не дрожал. В её взгляде не было прежней мольбы — только ледяное презрение, которое разрезало воздух острее ножа. Она смотрела на него так, как будто перед ней стоял не человек, а ошибка — грубая, вопиющая, страшная.

— Тупо слушать твои басни, когда ты не отвечаешь за свои слова. Не ты ли мне в России твердел, что будешь со мной до последнего?

Её голос отозвался эхом внутри его черепа, а затем осел в груди, как пепел на сердце. Хисын будто бы пошатнулся — не телом, а разумом. Он не ожидал этого тона. Он привык к её слезам. К мольбе. К рывкам, отчаянным и бессильным. Но не к этим словам, сказанным спокойно. Прямо в лицо. Как приговор.

Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой, надломленной.

— До последнего? — прошептал он, подходя ближе. Его голос стал ниже, опаснее, — Я и есть твой последний.Ты говоришь, я не отвечаю за свои слова?А за что ты держишься тогда, а, принцесса?

Он схватил её за подбородок, не грубо — болезненно бережно, как будто боялся, что она рассыплется в его руках. Его пальцы дрожали. Он ненавидел эту дрожь.

— Я говорил, что буду с тобой до последнего. Так вот он, этот последний. — Он указал на сад, на дом, на себя. — Всё, что осталось от меня — это ты. И если ты отвернешься, то у меня не останется ничего. Я — ничто. Но и ты без меня ничто. Понимаешь?

Ава вырвалась из его рук, глаза блестели от боли — не физической, а той, что копится месяцами, разрушая изнутри.

— Ты — ничто не потому, что я уйду. А потому, что ты сам себя превратил в это. Ты сам себя убил, Хисын. Я тебя хоронила уже тысячу раз — в своей голове. С каждым твоим поступком. С каждым разом, когда ты говорил, что любишь, и при этом запирал меня, следил, ломал, унижал.

Он задыхался. Как будто что-то раздавило его грудную клетку.

— Ава... — прошептал он, почти по-человечески.

— Нет, не Ава, — сказала она, повернувшись к нему спиной. — Не для тебя. Для тебя я—Айва Богданова, щенок.

И она пошла прочь. Медленно. Без слёз. А он остался стоять один. Среди цветов, которые она даже не посмотрела. Среди мира, который он построил ради неё, но выжечь был готов ради себя.

Сад вдруг показался мёртвым.

Он смотрел ей вслед, стоя посреди идеально ухоженного сада — в этом вылизанном аду, где всё было подчинено его контролю. Цветы не имели запаха, трава не имела жизни, птицы пели, будто заученные мелодии. И только она была настоящей.

И вот теперь её спина удалялась — медленно, гордо, ровно так, как уходят те, кто больше не вернётся.

Он выдохнул, тяжело, как после удара в солнечное сплетение. Злость подступала комом, свербела под кожей.

— Ну и в пизду, — вырвалось из него глухо, как рык.

Эти слова прозвучали в саду так громко, будто треснул потолок. Он не швырнул что-то, не сорвался в погоню. Просто остался стоять — в обломках собственной гордости, в кандалах собственной любви.

«В пизду». Но внутри всё взвыло: «Вернись».

Я шел по коридору медленно, будто сквозь воспоминания. Старая резиденция скрипела под ногами, но в этих трещинах был блеск — такой же, как и у любого места, где поселилась мафия: тяжёлые ковры, резные стены, картины, написанные на крови и золоте. Воздух пропитан историей власти, подчинения и страха.

Хвала Господу, Сонхун всё же приехал. Он всегда приходил, когда уже дымился последний мост. Друг быка, хитрый, как лиса, и ленивый, как кот. Я зашёл в его комнату, не постучав, как всегда. Он полулежал в кресле, не обратил на меня никакого внимания — пальцы щёлкали экран телефона.

— Как прошло? — спросил я, опускаясь напротив. Усталость капала с моих плеч, как вода.

Он даже не поднял глаз.

— Что ты ей сказал? Как уговорил заговорить со мной?

Сонхун зевнул, как будто это не было чем-то серьёзным, просто пересказ последнего сна.

— А... ну... что ты убьёшь, — сказал он с ленцой, будто заказывал пиццу.

Я моргнул. Один раз. Второй.

— Что, блять?

Он наконец поднял на меня глаза и пожал плечами.

— Ну ты же мог. Я даже не врал.

Я наклонил голову вправо, чуть прищурился.— Правда мог, хм... — пробормотал я, больше себе, чем ему.В голове словно щёлкнул выключатель. Ведь и правда — мог. Не однажды держал её шею под ладонью, не один раз видел, как зрачки её сужаются от ужаса, и каждый раз, каждый, выбирал не давить. Пока.

Сонхун наблюдал за мной, не мигая. В его взгляде — безразличие, или, может, уважение. Плевать.

— Ты понимаешь, что она теперь боится меня больше, чем любит?Он пожал плечами, как будто это вообще не вопрос.

— Страх — это тоже форма привязанности. Главное, чтобы не ушла. А остальное — технически.

Я улыбнулся. Такой улыбкой улыбаются перед выстрелом — беззвучной, ледяной.

— Ну, раз уж пошла такая игра... Пора мне самому заговорить с ней. Но по-другому. Без лапши, без угроз.Сонхун кивнул, снова опускаясь в кресло, будто знал — теперь начнётся самое интересное.

—Ты её хочешь? — спокойно, почти лениво спросил Сонхун, не отрывая взгляда от телефона.—Или это фальш? Просто привычка, одержимость, иллюзия?

Я не ответил сразу. На секунду опустил взгляд, будто искал правильные слова среди пыли ковра. Потом медленно, с хриплой искренностью выдохнул:

—Хочу. Зверски. Настолько, что удерживаю себя — всеми силами. Боюсь и пальцем тронуть, потому что если трону... — я сглотнул, — не смогу остановиться.

Молчание. Оно повисло между нами, тягучее, как дым.

—Значит, ты не влюблён. — сказал Сонхун, отложив телефон. — Ты... зависим. Это другое. Ты не хочешь её как женщину. Ты хочешь её как идею. Как единственную вещь в этой гнилой жизни, которую ты не сломал. Пока.

Я обернулся к нему резко, словно его слова хлестнули меня по лицу.—Ты ошибаешься.

—Посмотрим, — усмехнулся он, — но если ты с ней заговоришь как с человеком, не как с пленницей, не как с игрушкой... и она ответит — вот тогда поймёшь, кто ты есть. И кто она для тебя.

Я замолчал. Потому что где-то внутри... я уже знал ответ.

Сонхун встал из кресла с усталым движением, словно разговор уже начал надоедать, и подошёл к белому стеллажу у стены. Достал папку с бумагами, неторопливо пролистал — вроде бы искал что-то важное, но говорил о совсем другом:

—Представляешь, я бросил свою девушку, — сказал он почти небрежно, будто это была вещь повседневная, как смена зубной щётки.

Я взглянул на него краем глаза.

—И как ты?

Он хмыкнул, усмехаясь:

—Лучше. Правда секса не хватает.

Я фыркнул.

—Пятый корпус, третья дверь слева. Там найдёшь барышню себе. Разнообразную. Добровольно-добровольную.

Он поднял брови, сложил бумаги в папку и, обернувшись, с лукавой полуулыбкой произнёс:

—Как мило. Ты заботишься. Прямо как любящий муж... только обо мне.

—Убирайся отсюда, пока я не передумал быть вежливым, — рыкнул я, не поднимая взгляда.

—Ладно-ладно, — отмахнулся Сонхун. — Ава твоя, не трону. Хотя не понимаю, на кой тебе сокровище, которое ты сам держишь в сундуке без ключа.

Я не ответил. Потому что он опять был чертовски близок к правде.

Сонхун вышел, оставив за собой тихий хлопок двери и лёгкий аромат сигарет. А я остался в кресле, глядя в стену, но видя не её, а Аву. Её упрямый взгляд, губы, которые дрожат, но не сдаются. Как она отворачивается, как будто я никто. И именно это возбуждало.

Руки непроизвольно сжались в подлокотниках. Мысли начали играть грязные сцены — те, где она больше не дерзит, а кричит совсем иное. Всё внутри будто поджигалось, искра за искрой.

Развлечься с другой? Тело просит, разум почти уступает. В пятом корпусе, в третьей комнате — всё готово. Мне даже не надо приказывать. Но нет.

Нет.

Плевать на возбуждение. Плевать на инстинкт.

Потому что, как бы я ни отрицал, я не хочу никого, кроме неё. Даже если она сейчас — камень, лёд, проклятие. Моя слабость, моя ярость, моя принцесса, моя болезнь.

Она должна быть со мной. Только она.

И только она заставляет меня быть тем, кем я быть не хочу — человеком.

Я стою здесь, в этой тихой, уединенной комнате, чувствуя, как напряжение последних дней медленно отпускает мое тело. Аккуратно, почти благоговейно, я опускаю свои штаны, словно совершая некий ритуал.

Оглядываясь вокруг, я ощущаю, как внутри зарождается щемящая уязвимость. Несмотря на кажущуюся пустоту, я будто чувствую на себе чей-то невидимый взгляд. Но затем, словно отбросив все сомнения, я обхватываю свою плоть ладонью, позволяя своим мыслям унести меня прочь.

Передо мной встает образ Авы - страстной, усталой, но такой прекрасной. Я позволяю этим видениям захватить меня, погружаясь в ритмичные, чувственные движения. Тепло разливается по телу, а внизу живота разгорается пульсирующее удовольствие.

В эти краткие мгновения я дарю себе глоток столь необходимого покоя и блаженства. Здесь, в этом уединении, я могу отпустить свои страхи и тревоги, отдаваясь лишь волнам чистого наслаждения.И Я замираю, уловив внезапный скрип двери. Внутри все сжимается от волнения и досады.

"Сука," - раздраженно бормочу я себе под нос, опуская взгляд на свою обнаженную плоть. А затем, собрав все свое мужество, медленно поднимаю глаза к двери.

И вот она стоит передо мной - Ава. Моя Ава, прекрасная и желанная. Сердце бешено колотится в груди, пока я пытаюсь осознать, что она здесь, в этой интимной обстановке.

Как она узнала? Как она оказалась здесь, в этот момент? Волна стыда и уязвимости накрывает меня с головой, но в то же время я не могу отвести от нее взгляд. Ее появление застает меня врасплох, но, быть может, это и есть тот самый шанс, которого я так отчаянно ждал. Не знаю.

Она молчит. Только смотрит. Ни осуждения, ни страха — будто в её взгляде вдруг ничего не осталось. Это пугает. Гораздо больше, чем если бы она кричала, дралась или рыдала.

Я натягиваю штаны, чувствую, как кожа горит от стыда, хотя, казалось бы, за мной не числилось ничего такого, чего бы я не делал раньше. Но с ней — всё по-другому. Всегда.

—Чего уставилась? — повторяю, голос хрипнет, как будто я сам не свой.

Ава всё ещё молчит. Медленно поворачивается к двери, и её волосы касаются плеч, как вода, капающая с краёв разбитого кувшина.

—Я тебя спрашиваю.

—Ничего. — отвечает наконец, и её голос как лезвие, тонкий, прямой. — Просто хотела убедиться, что не ошиблась в тебе. Ты всё ещё на дне.

Она уходит. Не хлопает дверью. Не бросает последнего взгляда. И от этого в груди пусто.

Я сажусь обратно. Комната кажется чужой. А во мне — снова холод. Тот, что приходит, когда понимаешь: ты сам поджёг мосты, а теперь смотришь, как горят.—уже и подрочить нормально, нельзя. Сука.