взмолись передо мною

Хисын. Его комната.

Я сидел, уставившись в окно, за которым дождь давно закончился. Мокрая трава больше не казалась угрюмой — солнце протиснулось сквозь тучи, и в небе разлилась радуга. День клонился к вечеру, но небо будто заново дышало, и от этого становилось спокойно. Странное чувство. Как будто всё в мире выдохнуло — кроме меня.

Еще вчера сюда приехал Сонхун. А сегодня... Сегодня он помог мне справиться с Авой. С её дурацкими истериками, её взглядами, полными презрения, как будто она действительно знает, кем я был до всего этого. Сонхун наплёл ей какую-то лапшу — неважно. Лишь бы она замолчала. Пусть хоть он развлечется, раз уж мне не по себе от того, чтобы снова к ней прикасаться.

Я не из тех, кто трепетно заботится. Не из тех, кто пишет любовные письма с фразами вроде "не могу без тебя дышать". Но, чёрт, я правда хотел её. И не в том смысле, о котором пишут в дешёвых романах. Хотел её до злости. До дрожи в костях. До безумия, когда трогаешь других, а в голове — только она.

Та девушка в храме... Она ничего не значит. Просто тело, просто способ заглушить тоску. Ава тогда не давала — ни шанса, ни надежды. А я боялся. Боялся, что сломаю её. Боялся себя самого рядом с ней. В ней было что-то хрупкое, что-то светлое, и это злило. Потому что во мне — одна тьма.

Я не думал, что она увидит. Хотя нет. Вру. Я надеялся. Хотел. Хотел, чтобы её сердце дрогнуло. Чтобы она почувствовала ту же жгучую ревность, что разрывала меня, когда она просто отворачивалась. Хотел, чтобы поняла — она не единственная. Но и чтобы в тот же момент стала единственной. Моей. Целиком.

Пусть судят меня. Пусть кидаются словами, как камнями. Но если вы хотя бы раз любили так, что готовы были сжечь ради этого любовь — вы меня поймёте.

Вы наверняка разочаровались во мне. Оно и понятно — ведь в детстве я был тем самым принцем на белом коне. Все говорили, что из меня выйдет достойный человек. Чистый, целеустремлённый, даже добрый. Да, да — добрый. А теперь смотрите, во что я превратился. В психа, в держателя пленниц, в того, кто не умеет отпускать. Так что же меня изменило?

Семья? Нет. У нас таких, как я, много. Каждый из нас с детства учился выживать, а не чувствовать. Друзья? Тоже нет. Их либо предавали, либо они предавали первыми. Деньги? Слишком банально. Хозяин? Забавно. Нет. Меня изменила она.

Да, именно она виновата в моих извинениях, в моих бессонных ночах, в моей ярости и в том, что я стал этим чудовищем, которым теперь восхищаются и боятся. Когда я уехал из России в шестнадцать, я знал — между нами всё кончено. Я не отвечал на её сообщения, знаете почему? Потому что получил от её братьев цепочку сообщений: один за другим, каждый по-своему, но суть одна — "забудь её, она предназначена другому".

И знаете, я попытался. Я пытался выкинуть её из головы, вычеркнуть из сердца, залить её образ бутылкой виски и чужими телами. Получалось? Ни хрена. А потом её отправили в Корею. Именно ко мне. Ко мне, которому запретили. Ко мне, у которого отняли. Ко мне, которого уже трясло от одного её взгляда. Либо её братья — полные придурки, либо они думали, что я настолько честный, что смогу удержаться. Доверяли мне больше, чем следовало.

А я увидел её подросшую. Уже не ту хрупкую девочку с веснушками и наивной улыбкой. А женщину. И я снова влюбился. Только теперь по-настоящему. До боли. До одержимости. До грязи.

Пытался гасить чувства. Пытался трахать других. Ничего не помогло. В каждом касании других — была она. В каждом стоне — звучало её имя. В каждом сне — её глаза.

И теперь она у меня. Пленница? Возможно. Но это всё равно лучше, чем снова потерять её. Если гора не идёт к Магомеду, Магомед идёт к горе. А если девушка не возвращается к тебе — ты берёшь её сам.

Я не горжусь этим. Честно. Я не стою тут, как победитель, с флагом в руках и криками «Смотрите, какая моя!». Я сижу напротив неё, каждую ночь, наблюдая, как она спит, свернувшись калачиком, уткнувшись в подушку, и думаю: за что я так наказан ею?Она — моё наказание. Моя боль. Моя слабость, которой не должно быть у мужчины вроде меня. А всё-таки — есть. И эта слабость рушит стены, ломает жизни, заставляет убивать.

Вы хотите спросить — люблю ли я её?Чёрт возьми, да. Люблю, как только может любить больной человек. До безумия, до паранойи, до желания привязать к батарее, лишь бы не ушла.

Но поймите: я не романтик. Я не тот, кто будет сидеть на коленях с букетом. Я тот, кто прижмёт к стене, если она попытается уйти. Я тот, кто сорвёт с неё платье, если её увидит в нём не первым. Я тот, кто порвёт любого, кто посмеет дотронуться до неё.Да, я люблю так.Так, как учила жизнь.Так, как учила мафия.Так, как умею только я.

Она — моя принцесса.Не в диадеме, не в шёлках. А в крови, в страхе, в стальном взгляде.Принцесса не потому, что милая — а потому, что неприкасаемая. Потому что я её выбрал. Потому что она моя, и значит — королева.

И знаете, почему именно принцесса, а не королева?Потому что королева — женщина, которая управляет.Ава не управляет.Она просто есть. Она — символ. Как флаг. Как страна. Её не спрашивают, хочет ли она. Её обороняют. Её уносят. Её захватывают.

Да, я псих.И плевать, что вы там о любви думаете.Если бы вы любили так же — вы бы тоже держали свою принцессу в золотой клетке.Сами бы сожрали ключ.И каждый вечер говорили себе:"Лишь бы не сорваться. Лишь бы не сжечь её целиком".

А потом всё равно шли —и сгорали рядом с ней.

Вот сейчас я сижу за камерами, уставившись в монитор, где мелькает её силуэт. Она — спокойна. Слепо, глупо, наивно — поверила Сонхуну. Уже не кричит, не требует свободы, не топает ногами. Просто сидит у окна, щёку прижала к ладони, локтем облокотившись на подоконник. Смотрит, как будто в вечность.

Красивая. Маленькая. Нежная.Как фарфоровая статуэтка, которую хочется спрятать за стекло. Не для сохранности, а чтобы никто, сука, больше не увидел.

Я вглядываюсь в её профиль — слишком знакомый. Я мог бы нарисовать его по памяти с закрытыми глазами. Я знаю, как напрягается её челюсть, когда она злится. Знаю, как шевелятся губы, когда она что-то бормочет во сне. Знаю, как дрожат ресницы, когда она держится из последних сил, чтобы не заплакать при мне.

А сейчас — всё ровно.Она расслабилась.Думала, Сонхун спасёт её? Глупая моя принцесса. Он такой же, как и я. Просто лучше улыбается.

И вот она сидит, думает, что уже почти на свободе.А я смотрю — и понимаю.Я не могу её отпустить. Ни за что. Ни к кому.Пусть верит в добрых людей. Пусть думает, что всё будет по-новому.А я — буду сидеть тут. Как пёс на привязи. И ждать, когда снова смогу зарычать.

Я готов исполнить её сотню желаний — только пусть останется. Здесь. Со мной. В этой забытой всеми дыре, в этой крепости, где стены пахнут грехом, а воздух держится на боли. Мне не нужно больше приказов хозяина. Пусть он пыхтит о своей грёбаной войне с Богдановыми, о каком-то устранении, о плашах и шпионах. Мне плевать. Я не хочу, чтобы кто-то нашёл нас. Никто. Ни братья, ни наёмники, ни даже чёртово солнце через эту серую мглу. Я хочу тишины. И её. Всё.

Я хочу выгнать всех этих слуг к чёрту, спалить их форму, снести камеры, разбить пульт. Я хочу остаться с ней — в любви, такой, как умею. Жестокой, кривой, больной, но настоящей. Я видел, как она плакала. В секторе 9. Она думала, я не узнаю. Как шептала, что меня нужно спасти. Спасти. Того, кто держит её в клетке. Знаете, что это значит? Это значит, она тоже меня любит. Не меньше, чем ненавидит.

Я хочу от неё детей. Хочу дочку. Да, дочку, которая возьмёт её лицо — красивое, будто вырезано скальпелем из фарфора. Хочу, чтобы в этой девочке была её сила — тёплая, упрямая, с характером, что пронзает, как лезвие. Хочу, чтобы она была счастлива. Без боли, без страха, без таких, как я.

А если когда-нибудь, кто-то — какой-нибудь щенок с дешёвым взглядом, с руками, что тянутся к чужому — посмеет прикоснуться к моей девочке...Я закопаю его. Голыми руками. Сначала вырву язык, потом сердце.

Потому что я знаю, что значит любовь, когда ты боишься не потерять, а уничтожить.

Она встала с подоконника — медленно, будто каждое движение давалось ей с болью — и подошла к двери. Не стучала, не кричала, просто заговорила с ней, как с живой: тихо, почти ласково. Попросила выпустить её в сад. Просто пройтись. Подышать. Услышать, как шелестит трава и пахнет воздух.

А я... Я бы рай сжёг за её одно слово. Черт с ним, с этим садом, черт с ним, с миром — только бы она была счастлива, пусть даже рядом с монстром вроде меня.

Я поднялся с кресла. Пошёл. Сам. Без охраны, без приказов. Открыл её дверь — а она даже не посмотрела на меня. Ни взгляда. Ни искры. Будто меня нет. И знаете что? Мне было плевать. Главное — она жива. Целая. Ходит. Говорит. Дышит.

Я вывел её в задний сад. Сад был охраняемый, всё под контролем, как всегда. Только она в нём выглядела, как нарушившая границы богиня. Белое платье мягко обвивало её силуэт, как будто само неслось за ней. Волосы — растрёпанные, упрямо выбившиеся из заколки. И глаза. Карие. Тихие. Чужие.

— Тебе идёт, — выдохнул я, не сдержавшись.

Но она не ответила. Только отвернулась, будто я был тенями на её солнце.

Я ненавижу игнор. Презираю его всей душой. Гораздо хуже крика, слёз, истерик — это молчание. Пустое. Холодное. Режущее по самолюбию, как ржавый нож. И сейчас она делает именно это. Стоит передо мной — такая красивая, такая грёбаная гордая — и молчит. Не смотрит. Не отвечает. Будто меня нет. Будто я — воздух.

Я чувствую, как внутри всё скрипит, как будто меня пилят изнутри. Сдерживаюсь. С трудом. Проклятый сад, цветы, солнце — всё это не спасает, а только злит. Знаете, как тяжело не убить любимую женщину, когда она делает вид, что ты — пустое место? Когда ты мог бы свернуть ей шею и никто даже не пикнул бы. Но ты стоишь. Молча. Потому что любишь.

И потому что боишься, что после — станет ещё пустее.

Ава, не говоря ни слова, подошла к клумбе. Аккуратно, почти нежно — как будто лаская лепестки — она вдруг вырвала с корнем сорняк. Трава полетела в сторону, оставляя в земле неровный рваный след. Хисын нахмурился. Наблюдая, как её тонкие пальцы вновь потянулись к следующему ненужному стеблю, он скрестил руки на груди и шагнул ближе.

—О, так мы теперь играем в угадай, что выкину? — в его голосе сквозила усмешка, но взгляд был пристальным, тревожным. — Что дальше? Меня за забор отправишь, если не понравлюсь?

Ава всё ещё молчала. Но сорняки летели один за другим, и в этой молчаливой ярости было куда больше смысла, чем в тысяче слов.

Я должен заставить её говорить. Этим молчанием она сводит меня с ума хуже, чем крик. Её тишина — как нож в печень, медленно, болезненно. Она будто исчезает рядом со мной, и я не могу это вынести. Разбивается моя реальность. Всё, что я держу под контролем, рушится, когда она просто отводит глаза.

Если начать душить — да, если начать сжимать это тонкое горло, она точно скажет хоть что-то. Заорёт, взмолится, прохрипит моё имя. Что угодно, но она будет со мной в одном моменте. Живая, злая, настоящая. Лучше уж ненависть, чем равнодушие. Лучше страх, чем пустота.

Да. Это сработает. Это должно сработать.

Я сжал пальцы вокруг тонкой шеи Авы, чувствуя, как она дрожит подо мной. Но вместо того, чтобы кричать или умолять, она лишь гневно сверкнула глазами и показала мне средний палец.

Это только усилило мое отчаяние. Ее молчание сводило меня с ума, разрушая всю мою реальность. Я держал все под контролем, но с ней все рушилось.

Внезапно, вместо того, чтобы сдавливать ее горло, я притянул Аву к себе и жадно поцеловал. Ее губы были такими желанными, такими близкими, но в то же время - такими недоступными.

В этом поцелуе было отчаяние, граничащее с безумием. Я хотел, чтобы она ответила, чтобы вырвалась, чтобы закричала. Все, лишь бы не это ледяное молчание.

Наконец оторвавшись от ее губ, я тяжело дышал, глядя в ее глаза. Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Разбей эту тишину, разорви ее на куски. Я не могу больше выносить эту пустоту.

—Что ты сделал?.. — её голос дрогнул, как тонкая нить. Она смотрела на меня, будто впервые, будто заново разглядывала чудовище, которое всё это время пряталось в шелковой оболочке.

Я провёл языком по губам, смакуя привкус её страха и тепла, и будто наивный ребёнок, ловящий одобрение, впился глазами в её лицо. В лицо, на котором медленно поднималась буря. Слёзы стекали по щекам, не громко, не истерично — как дождь, который давно решил всё утопить, но забыл предупредить о своём приходе.

—Ты... — она снова хотела что-то сказать, но выдохнула только воздух.Я не мог оторваться от её взгляда. В нём больше не было ни гнева, ни страсти. Только потеря. Тихая, страшная потеря.

—Я... просто хотел, чтобы ты снова была со мной, — выдохнул я с горечью, не зная, кого обмануть — её или себя.

Но она уже не слышала. Она уже смотрела сквозь меня.

—Хисын... как ты не понимаешь... я... — её голос дрогнул, почти сорвался в плач. Но она сдержалась. Как всегда.—Я боюсь тебя.Она сказала это тихо. Будто призналась в грехе.Но каждое слово ударило в грудь, как пуля.

Я опустил глаза. На мгновение весь мир перестал дышать. Сад, солнце, цветы, даже охранник в углу — всё исчезло.Остались только мы. И её голос, прозвучавший, как приговор:

—Я боюсь, что ты сделаешь со мной то же, что уже сделал с собой.

Тишина. Густая, вязкая, как кровь.Я хотел ответить, но во рту пересохло.

—Я когда-то любила тебя, — продолжила она, будто каждый звук отрывала от души.—Но теперь я просто... не знаю, кто ты. Не знаю, что ты со мной сделал, что со мной делаешь... каждый день.Она вытерла слезу, но новая уже катилась по щеке.

—Ты говоришь, что любишь. Но любовь не держит на поводке, Хисын. Любовь не ставит камеры в душ, не закрывает двери на ключ. Любовь не вонзает зубы в чужую свободу.