проблема- это ты

Хисын стоял в комнате, его плечи были напряжены, а лицо застыло в смеси ярости и упрёка. За окнами ещё стекали капли, но дождь уже закончился. Вместо того чтобы стоять под ним, как она мечтала, Ава слушала визжащего Хисына, как школьница на разборе.

— Что это было?! — его голос звенел как разбитое стекло. — Ты служанку напугала!

Ава даже не моргнула. Влажные волосы прилипли к вискам, но взгляд оставался стальным.

— Ты не лучше, — процедила она. — Кто должен «отработать», а? Я?! Ты так говоришь, будто я у тебя в долгу.

Он прищурился, приближаясь, с тем самым выражением лица, когда он решает — сорваться или сдержаться.

— А не ты ли вела себя как истеричка перед персоналом?

— А не ты ли устроил цирк в храме с какой-то девицей, пока я лежала без сознания?

Тишина повисла между ними, будто весь дом затаил дыхание.

— Ты думаешь, я обязан оправдываться? — Хисын усмехнулся, но в голосе сквозила трещина.

— Нет, — отрезала она. — Ты просто обязан быть человеком. Но, похоже, с этим у тебя проблемы.

—Ты так хочешь оказаться на её месте? — прошипел Хисын, подходя ближе, нависая, будто над бездной. — Я могу и тебя в храм поставить. Хочешь? Буду приходить один раз в неделю... как к шлюхе. Вот этого ты хочешь?

Голос его звучал не громко, но в нём была та самая ядовитая тишина, от которой стынет кровь. Не угроза — приговор. Грязный, тяжелый, мерзкий. Он смотрел на неё снизу вверх, будто оценивал товар, уже сломленный, но всё ещё с горящими глазами.

Ава не дрогнула. На миг — да, её дыхание сбилось. Но потом она медленно подняла голову, выпрямилась и тихо, чётко ответила:

— Если ты хочешь, чтобы я тебя возненавидела окончательно, Хисын, продолжай. Только знай — за каждую женщину, которую ты использовал, тебе однажды придётся заплатить. И я буду той, кто заберёт счёт.

Он рассмеялся. Нервно, резко. И замер. Потому что впервые за всё время в её глазах не было ни боли, ни страха.

Только холод.

—Ты так хочешь оказаться на её месте? — Хисын проговорил это спокойно, почти ласково, но в этой тишине скрывалась буря. Он медленно подошёл ближе, будто собирался прошептать что-то сокровенное, но вместо этого обрушил:

— Я могу и тебя в храм поставить. Желaешь? Буду приходить к тебе один раз в неделю, как к шлюхе.Он склонил голову, его глаза сверкнули. — Этого ты хочешь, Ава?

Сердце Авы бешено заколотилось, но она не отступила. Слова впились в грудь, будто он на самом деле ударил. На секунду воцарилась звенящая, хрупкая тишина.

— Ты... отвратителен, — сдавленно произнесла она. — И, что самое жалкое, ты даже не понимаешь, насколько ты жалок. Думаешь, власть даёт тебе право вытирать ноги о других?

Она шагнула ближе, теперь уже она смотрела на него сверху.

— Если бы ты поставил меня туда, Хисын, я бы смотрела тебе в глаза каждый раз. Не как жертва. А как та, кто знает, что сгорит, но вытащит тебя с собой в этот ад.

Хисын прошёлся по комнате, будто лениво, но в каждом его движении сквозила нервозность, злость, которую он тщательно прятал за маской равнодушия.

— Девчонка Рики так же выпендривалась, — бросил он через плечо. — Знаешь, что он с ней в итоге сделал? Избил до комы. Ава, радуйся, что ты не лежишь полумёртвая, как лежала она.

Ава остолбенела на секунду, кровь в венах похолодела, но страх быстро сменился яростью. Она подошла ближе, почти вплотную.

— Ты и твои друзья — полные уроды!

— Представляешь, — усмехнулся Хисын, будто ей не только не страшно, но и забавно, — его русская девчонка так же орала, как поросёнок перед тем, как ей челюсть сломали.

Ава сжала кулаки так, что ногти врезались в ладони. Её глаза полыхали.

— Если ты думаешь, что это делает тебя сильным — ты жалкий. Жалкий до тошноты. И знаешь, что самое страшное, Хисын? Ты даже не замечаешь, как медленно превращаешься в того, кем всегда боялся быть: в ничто. Пустую оболочку с кровью на руках и богом в ушах.

Он хотел было ответить, но застрял в этой тишине — между ее ненавистью и чем-то иным, странно болезненным.Хисын подошёл к ней медленно, как буря, набирающая силу. В его взгляде пульсировало что-то тревожное, болезненно жестокое.—На. Колени. — голос был тихим, но от этого звучал только страшнее. Не просьба. Приказ. Сталь.Ава не сдвинулась.—Я сказал: на колени, Ава. Сейчас же.

Она стояла, будто вросла в пол, стиснув зубы. Сердце билось слишком громко. Казалось, каждый вдох отдавался в груди раскатами тревоги. Но она не дрогнула.

Хисын шагнул ближе, резко — и воздух словно стал гуще.—Замаливай. Своё. Прощение. Иначе... — его лицо исказила злобная усмешка, — ...иначе между тобой и той девкой Рики не останется ни капли разницы.

—Ты ненормальный, — прошипела она, почти беззвучно, но он услышал.Он склонился к её лицу, вплотную, как яд к ране:—А ты пока что — просто глупая девочка, которая не понимает, с кем играет.

Хисын молчал. Его глаза больше не метались в поисках оправданий — они были холодны, будто наледь на окне в зимнюю ночь.Он подошёл вплотную, и прежде чем она успела что-либо сказать — резкий шлёпок ударил воздух. Пощёчина. Громкая. Хлёсткая. Как выстрел.

Ава отпрянула. Словно мир на секунду перестал двигаться.

— Знаешь, — произнёс он, голос больше не дрожал. — Я всё это время думал, что в тебе хоть что-то от отца осталось. От легенды, от гордости Богданова. Но ты — грязное недоразумение между их славой и твоими дешевыми эмоциями.

Он смотрел, как она держится за щеку, но не дрогнул.

— Святослав. Даниил. Даже Тристан. Все полегли, как собаки, потому что верили в тебя. А ты? Что ты сделала? Поплакала? Покричала? Устроила сцену перед служанками? Ты достойна их жертвы?

Пауза. В его голосе появилась почти ледяная насмешка:

— Отец? Думаешь, он придёт? Думаешь, его армия сотрёт нас с лица земли? До него доберутся первым. Как добрались до твоей гордости. Как доберутся до тебя — если я перестану держать тебя в клетке.

Он развернулся, будто и не хотел больше говорить, но бросил через плечо:

— Не строй из себя святую. Я держу тебя здесь не потому что люблю. А потому что ты — последняя ценность, оставшаяся у мёртвой династии.

— Ты блефуешь, Хисын. — голос Авы был ровным, но в глубине зрачков затаилось напряжение. — Будь моя семья мертва... меня бы тут не было. Ты не стал бы кормить, поить, наблюдать — зачем лелеять бесполезную пленницу?

Хисын замер на пороге. Его плечи дрогнули — то ли от смеха, то ли от ярости. Он обернулся через плечо. В уголках его губ таилась кривая усмешка, но в глазах — пустота.— Умная. Сука. — выдохнул он почти без эмоций, почти ласково. И этого было страшнее, чем крик.

Он вышел. Хлопок двери прозвучал, как приговор.

Секунда тишины. Щелчок.

Замок.

Глухой. Не поддающийся.Как клеймо.

Ава осталась одна в комнате, полном тени и вопросов. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно — не за себя, а за тех, кто, возможно, уже не придёт.

Внезапно по её щекам, как будто сами собой, потекли слёзы. Тихо. Без всхлипов.Как будто кто-то внутри неё молча сдался.

Она смотрела в пол, в узор ковра, будто в нём мог быть ответ, опровержение, хоть что-то. Но ковёр молчал. Комната тоже.

Неужели... это правда?Неужели их больше нет?Святослав. Даниил. Ярдан.Отец. Его тяжёлые шаги, его тяжелее характер. Его редкие, но такие важные взгляды в её сторону, когда она чувствовала себя по-настоящему дочерью великого.Неужели всё?

Слёзы не останавливались. Она не смахивала их — пусть текут. Если они — последнее, что осталось от семьи, пусть вытекут до дна.

В груди что-то ломалось, не хрустко — а вязко, медленно, так, как ломаются башни, подточенные изнутри временем и болью.

Если это правда — тогда ей больше нечего терять.И тогда Хисын, возможно, допустил самую большую ошибку в своей жизни.

Ава сорвалась.

Она кинулась к двери, с грохотом ударяя кулаками по холодному металлу, так что кости отозвались тупой болью.—Выпусти меня, сука! ВЫПУСТИ! — голос дрожал от ярости и бессилия. — Ты трусливый ублюдок! Слышишь?! Я не боюсь тебя!

Внутри всё кипело — не от страха, от ненависти. Оттого, что он думает, будто может сломать её. Будто его запертая дверь — крепче её крови. Будто её Богдановская ярость не достанет сквозь стены.

—Трус! Жалкий подонок! — выкрикнула она, ударяя снова, и снова, пока пальцы не онемели. — Ты не мужчина! Ты просто ничтожество в шелковых штанах!

Слёзы теперь текли свободно, но не от боли — от ярости. От отчаянного чувства предательства.Если он убил её семью — она убьёт его. Пусть даже умрёт сама. Но убьёт.

Комната гудела её дыханием, стонами и эхом проклятий.

Она больше не могла сдерживаться.

Бросившись от двери к стене, Ава с размаху ударилась плечом. Звук — глухой, словно всё внутри неё рушилось. Она не чувствовала боли. Только ярость.—ОТКРОЙ! ОТКРОЙ ДВЕРЬ, МРАЗЬ! — голос уже не был голосом, он был криком животного, сломанного, но ещё не окончательно сдавшегося.

Она ударялась снова и снова, всем телом, скребла ногтями, хваталась за воздух, за пустоту.—Я ВСЕХ УБЬЮ! СЛЫШИШЬ?! ВСЕХ, КТО ЭТО СДЕЛАЛ! Я ИХ ПРИДУШУ СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ!Слёзы заливали лицо, слепили глаза, но она продолжала.—ПУСТИТЕ МЕНЯ! ХОТЬ КТО-НИБУДЬ! Я НЕ МОГУ ЗДЕСЬ! НЕ МОГУ!

Кровь проступила на ладонях — от ударов, от царапин, от бессилия.—Я СКЛОНЮ ИХ ВСЕХ! Я ЗАСТАВЛЮ ПЛАКАТЬ! Я ПЕРЕСТРЕЛЯЮ, ПЕРЕРЕЖУ, Я—

...но голос сорвался. Рёв захлебнулся.

Ава осела на пол. Согнулась, обхватив себя руками, как будто могла удержать своё сердце от разрыва. Как будто можно было удержать что-то ещё.

—Пожалуйста... откройте... — прошептала она так тихо, что сама едва услышала.—Пожалуйста... я не хочу здесь... я не хочу больше...Рыдания душили. Захлёбывали воздух.

—Я всё сделаю, слышишь... всё... только... не запирай меня, не запирайте...Голос больше не поднимался. Слова ломались на гортани. Она упала лицом в холодный пол.

—Я ненавижу этот мир... — выдохнула еле слышно.—Ненавижу... вас всех... вас всех...

Но дверь так и не открылась.И тишина — была громче любого ответа.

Шаги. Тяжёлые, размеренные. Где-то за дверью.

Ава дёрнулась, как от удара током, и закричала — уже не с яростью, а с отчаянной надеждой, будто бы её вытащили из ледяной воды и она вцепилась в последнюю соломинку.

—Вы меня слышите?! СЛЫШИТЕ?! — голос сорвался, сел, но она не остановилась.—Откройте... пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА!

Она рухнула на колени, уткнулась в сталь двери лбом, кулаками стуча по ней в исступлении.—Не уходите! Я здесь! Откройте! Я умоляю вас! Я больше не могу...—Я не хочу здесь умирать. Я не хочу быть одна!

Шаги замерли. Она прижалась к двери, как будто могла прочувствовать дыхание с другой стороны.—Прошу... хоть кто-нибудь... хоть ты...

Но за дверью — тишина. Давящая. Издевающаяся. Как будто шагов и не было вовсе.Как будто её крики поглотил сам этот чёртов дом.

И в этот момент, когда остатки веры обратились в пепел,она бесшумно заплакала.

Слёзы катились по щекам и сливались с кровью на губах.Она прошептала в пустоту:

—Я всё равно выберусь... слышишь?.. хоть в ад, но не сдохну тут.

И закрыла глаза, чувствуя, как холодный пол забирает у неё остатки сил.

Нет. Она не останется. Не может. Не имеет права.

Ава вжалась в холодный пол, слёзы жгли лицо — не от боли, а от бессилия, от осознания того, что всё, во что она верила, рассыпалось в пыль. Мир, в котором она была дочерью великого Богданова, сестрой сильнейших, — не защитил её. Здесь она — игрушка, пленница. Имя не значит ничего. Власть её крови — мёртвый герб на рушащемся знамени.

—Как ты мог, Хисын... — выдохнула она.—Я ведь верила... хоть немного. Хоть в какую-то крупицу. Хоть в то, что ты не... чудовище.

Она вскочила, ударила кулаками по стене. Раз. Два. Кровь. Боль. Но в ней просыпалось что-то большее, чем страх — ярость, гордость, вера в то, что она — не вещь. Не для него. Не для его храма. Не для его кровати.

—Ты хочешь сломать меня?! — закричала она, всматриваясь в потолок, будто сам Бог может её услышать.—Ты думаешь, я забуду кто я?! Думаешь, я сдохну здесь в темноте, раздавленная? Нет!

Слёзы всё ещё текли, но в них уже не было слабости.Они были — как исповедь. Как прощание со слабой Авой.

—Я — дочь Иоанна Богданова. Не ты, не твой храм, не твои стены — никто не заберёт у меня этот огонь. Даже если выжжешь меня дотла, я восстану из пепла, Хисын.

Её голос сорвался. Но дух — нет.

Она села на пол, вытирая кровь и слёзы о рукав, сжав зубы.Что делать? Как быть?Придумать. Выждать. Притвориться. Найти лазейку.

И в сердце уже начала зреть мысль:А если сломать не её — а его?

С этого момента Ава больше не рыдала.С этого момента она готовила побег.

Гул её крика ещё дрожал в стенах, когда за дверью вдруг послышался щелчок замка. Сухой. Леденящий. Ава отпрянула назад, руки дрожали, глаза распахнуты.

Дверь медленно приоткрылась, пропуская внутрь полоску тусклого света и... голос. Знакомый. Мерзкий. Слишком спокойный.

— Чё ты орёшь, а? — сонно и почти с насмешкой произнёс Сонхун, появляясь в дверях.

Он лениво шагнул внутрь, облокачиваясь плечом о косяк. В одной руке у него был стакан, пахнущий чем-то терпким, во второй — телефон, на экране которого мигала переписка.

— Весь этаж разбудила. Или ты подумала, что если визжать громко, то Богдановы услышат из могилы?

Ава сделала шаг назад, сердце стучало как бешеное. Сонхун. Один из тех, кто всегда был рядом с Хисыном. Один из тех, кто смотрел на неё, как на очередной трофей. Словно кусок чужого золота.

— Ты ведь, вроде, гордая, да? — он щёлкнул пальцами, прикрывая за собой дверь. — А теперь вот плачешь, кричишь, как девчонка с пансиона. Прям жалко. Почти.

Он усмехнулся, подходя ближе, как будто не замечал, как она медленно пятится к стене.— Хотела свободы? А что, если я тебе её предложу... по-своему?

Пауза. В его взгляде что-то холодное, как лёд, как безразличие убийцы.

— Я помогу тебе выбраться отсюда, Ава. Правда. Но за это, милая, придётся кое-что отдать.