клетка из фантазий

Ава отвернулась к окну, где серое небо нависало над горизонтом, будто само время застыло в ожидании. Её лицо стало отстранённым, глаза цеплялись за капли, бегущие по стеклу. Там, за ним — свобода. И иллюзия тепла, которой ей не хватало даже в этой роскоши.

—Я хочу на улицу, — повторила она, медленно, почти по-детски. Словно просила не разрешения, а воздуха.

Хисын, стоявший у двери, сжал челюсть. Его голос стал холодным, без намёка на прошлую мягкость:

—Я же сказал, там дождливо. Заболеешь.

—Я не хочу чувствовать себя пленницей, — ответила Ава, и голос её дрогнул, но не от страха — от усталости. От того, что душа её сжималась с каждым часом.

Он подошёл ближе. Его тень легла на пол рядом с её ногами. Он был спокоен, будто говорил о погоде:

—Жаль тебя огорчать. Но ты сейчас именно ей и являешься.

Она медленно обернулась, встретившись с ним взглядом. И в её глазах не было больше слёз. Только пустота, глухая, как этот день за окном.Пустота, в которой горела искра — слабая, но живая.И в ней была угроза.Тихая, как затишье перед настоящей бурей.

—Я. Хочу. На. УЛИЦУ! — закричала Ава, так громко, что её крик ударил в стены, разнесся по углам, прорезал мёртвую тишину дома, как осколок стекла. В голосе было всё: ярость, отчаяние, изнеможение, жажда воздуха и свободы. Она стояла перед ним — не девочка, не пленница, не слабая. Живая, настоящая, сжигающая гневом, которого он, возможно, не ждал.

Хисын шагнул к ней. Его взгляд моментально стал ледяным, как затвор. Его пальцы сжались в кулаки, и голос прозвучал ровно, хищно, как выстрел без пули:

—Заткнись.

Он не повысил голос. Не нужно было. В нём было столько угрозы, что сама тишина в доме будто съежилась, стены будто замерли, не решаясь дышать.

Но Ава не отступила. Ни на шаг.Глаза её блестели, губы дрожали, но она не сдалась. Потому что в этот миг — она не могла. Не имела права.

Война между ними не закончилась. Она только перешла на новую высоту.

—Ты не будешь мне указывать. Я! — Ава шагнула вперёд, будто выдыхая свою суть, силу, корни. — Я — Ава Бог...

Но он перебил её. Не словами — смехом.Холодным, режущим, как лезвие. Смехом, в котором не было ни капли веселья. Только презрение.

—Ава. Богданова. — он выделял каждое слово, приближаясь. — Сестра Святослава Первого, племянница мертвого Светозара, дочь Иоанна. Младшая сестра того самого, кто убил девушку Даниила.

Он сделал шаг ближе, в глазах у него играла злая искра, и губы скривились в усмешке, больше похожей на шрам.

—Мне продолжать, м? — прошипел он. — С какой целью ты это повторяешь? Чтобы напомнить себе, кто ты, или убедить меня, что в тебе ещё что-то осталось?

Он замолчал на миг, а потом хрипло, сдавленно добавил:

—Ты кричишь, будто твоя фамилия даст тебе крылья. Но ты в клетке. Сколько бы ты ни называла себя Богдановой — ты всё равно здесь. Со мной. Без братьев. Без силы.

Тишина после его слов повисла тяжело, как свинец.Ава стояла, всё ещё с приподнятой головой, но дыхание сбилось. Он знал, куда бить. Всегда знал.

—У тебя биполярное расстройство, Хисын. — тихо, но чётко произнесла Ава, не отводя взгляда. В её голосе не было ни жалости, ни насмешки — только усталость. Накопившаяся, тяжелая, вязкая, как старый дым.

Хисын не ответил сразу. Его лицо дёрнулось.Он закрыл глаза на пару секунд, будто сдерживая что-то. Или наоборот — отпуская.

Потом медленно, хрипло сказал:

—Тебя это в любом случае не касается.Он шагнул ближе, почти шепча:—Ты — не мой психиатр. Ты — мой собственный наркотик, Ава. Даже если я сгораю, ты в этом пожаре со мной. Поняла?

И в этих словах не было заботы. Только собственничество.Как будто её разум, её боль, её страх — были его территорией.Как будто он и правда верил, что она принадлежит ему — даже в безумии.

Ава фыркнула, но уже с долей иронии.— Не меняет того факта, что я всегда хотела покупаться в дождь.

Хисын чуть склонил голову, будто взвешивал её слова.— Прости, — медленно произнёс он, с оттенком издёвки, — но я не позаботился о том, чтобы купить тебе купальник. И не позаботился о докторе, если вдруг ты заболеешь.

Она сжала губы.— У меня вообще вещи тут есть? — с вызовом, но без надежды.

Хисын кивнул почти торжественно.— Конечно. Я купил много всего. Но купальников — нет. Бельё тоже есть... хотя покупал его не я. Я в этом не спец. — он пожал плечами, но в голосе звучала довольная самоуверенность. — Найдёшь всё в шкафу.

Он перевёл взгляд на белый, массивный шкаф у окна.Тот будто сиял своей идеально лаковой поверхностью, как гроб для фантазий.

Ава подошла ближе, осторожно потянула за ручку.— И что же я там найду, а, Хисын? Очередное напоминание, что ты держишь меня тут как куклу?

Он не ответил. Только смотрел. И в его взгляде была смесь похоти, усталости... и чего-то опасного.Будто он тоже не знал, что найдёт внутри неё.

Дождь стучал по крыше мягко, словно мир хотел ей подарить нечто забытое, детское, невинное. Ава смотрела в окно, как капли стекают по стеклу, и сердце ныло от желания вырваться. Там, за дверью — свобода, хотя бы на миг. Хотя бы в воде.

— Можно купаться в одежде? — спросила она, глядя на серое небо, будто у него разрешения просила.

Хисын хмыкнул, не поднимаясь с кресла.— Рыб привлекать хочешь?

Ава улыбнулась краем губ, не отводя взгляда от окна.— В белье? Это же тоже какого-то рода... купальник?

Он встал. Медленно, будто каждое движение было продумано. Подошёл ближе, встал рядом. В его глазах отразилось дождливое небо и её отражение.— Будет просвечивать, — сказал он низким голосом. — Ты в курсе?

Она не ответила сразу. Глотнула воздух. Кивнула.Неуверенно. Но кивнула.

Он смотрел, как в ней борются стыд и свобода, страх и детская мечта. И его заводило это — тонкая грань, по которой она шла босиком, будто по стеклу. Ему не нужно было больше слов. Он просто открыл дверь.И дождь хлынул внутрь, как зов к жизни.

— Выбирай бельё покрасивее, — шепнул он, облизнув губы.

Ава остановилась у шкафа, пальцы её скользнули по холодной ручке. Дождь шумел за окном, и сердце билось в такт этим каплям — будто просилось наружу, к небу, к ветру, к жизни без него.

— Ты же не пойдёшь со мной, — произнесла она негромко, почти как факт.

Хисын обернулся, сложив руки на груди.— С чего это?

Ава вздохнула, не открывая шкаф.— Ты сам сказал, бельё будет просвечивать.

Он скривил губы в ленивой полуулыбке.— И что? Что я там не видел, Ава?

— Хисын, — строго сказала она, обернувшись. В голосе — предупреждение. В глазах — остатки достоинства, которые он ещё не успел отнять.

Он подошёл ближе. Не дотрагиваясь, но всё равно обволакивая.— Тогда одень шорты. И футболку. Я даже подержу зонт, если хочешь.

Она прищурилась.— Чтобы смотреть, как футболка прилипает к телу?

— Чтобы смотреть, как ты улыбаешься впервые за всё это чёртово время, — произнёс он тихо, но серьёзно. Без издёвки. Без яда.

Она открыла шкаф.И впервые — почувствовала себя той, кто выбирает.

Ава кинула на кровать черные шорты и короткий топик, и резко повернулась к нему. Взгляд — острый, как лезвие.

— На выход, — приказала она, сухо, без тени сомнения.

Хисын даже не шелохнулся. Он раскинулся на подушках, закинув руки за голову, словно это его кровать, его территория — как, впрочем, и всё остальное.

— Не хочу, — лениво бросил он, чуть прищурившись. — Ты переодевайся, а я посмотрю.

— Хисын! — её голос стал острее, как крик чайки перед бурей.

Он медленно повернул голову в её сторону, глядя на неё с невинной, почти детской улыбкой.

— Что? — произнёс он с наигранным удивлением, словно искренне не понимал, чем заслужил её раздражение.

— Я могу и в ванной переодеться, — процедила она, сверля его взглядом.

— А можешь и не переодеваться вовсе, — он подмигнул и закатил глаза. — Я и так тебя люблю. В любом виде.

— На выход, пока я не разнесла здесь всё, включая тебя.

Он встал с кровати с театральным вздохом, поправил свои шелковые штаны и направился к двери, бросив через плечо:

— Я подожду тебя у двери. Но если не выйдешь через три минуты — я войду. В чём бы ты ни была.

Дверь закрылась. Наступила тишина.Ава выдохнула. И всё-таки — улыбнулась краешком губ.

Дом, в котором её держали, снаружи казался просто дорогим особняком, но внутри он был куда глубже и страшнее — словно замок, возведённый на костях надежды. Ава, одетая в лёгкие чёрные шорты и короткий топ, вышла из комнаты и обнаружила, что Хисын исчез. Это было странно. Обычно он следил за каждым её шагом. Теперь — тишина. Слишком подозрительная тишина.

Она пошла вперёд. Полы были из тёмного дерева, стены украшены старинными картинами и корейской каллиграфией. Её шаги эхом отзывались в пустых залах. Проходя мимо одной из комнат, она заглянула внутрь — кухня. Большая, с длинными столами и двумя поварами в белом. Они нарезали что-то молча, не поднимая глаз.

Чуть дальше — другая комната. Ава выглянула и приоткрыла дверь. Там были девушки. Четверо. Они убирали — мыла полы, вытирали пыль, меняли постель. Молодые, примерно её возраста, но в глазах — пустота. В движениях — автоматизм, как у сломанных кукол.

Это был шанс.

Ава резко оглянулась — никого. Ни шагов, ни тени хисына. Она проскользнула внутрь, и быстро, почти на цыпочках, подошла к ним, закрывая за собой дверь. Руки дрожали, голос был сдавленным.

— Помогите... — прошептала она, надеясь, что хоть кто-то обернётся, отзовётся, услышит.

Но ничего.

Ни одна из девушек даже не повернула головы. Словно она — пустое место. Словно её голос отскакивает от невидимой стены. Они продолжали убираться, как будто её не было. Как будто были запрограммированы на молчание.

— Пожалуйста... я не хочу тут оставаться... помогите мне выбраться, — чуть громче, чуть острее.

Тишина.

Одна из девушек вздрогнула — едва заметно, почти инстинктивно — но продолжила протирать пол. Её глаза были опущены, лицо — словно маска.

Ава отступила на шаг, чувствуя, как волна холода поднимается внутри неё. Здесь, в этом "замке", даже живые были мёртвы.

Ава почувствовала, как её сердце застучало сильнее — от того, что хоть кто-то ответил, хоть одно слово прорезало это мёртвое, вязкое молчание. Она приблизилась, положив руку на плечо самой тихой, самой хрупкой из девушек. Ткань её одежды была тёплой, пропитанной запахом моющих средств и страха.

— Он вас тоже держит? — спросила Ава, стараясь говорить тихо, будто воздух мог донести её слова прямо в уши хисына. — Давайте объединимся? Мы же можем выбраться вместе...

На мгновение ей показалось, что девушка всхлипнула, но та лишь вздрогнула и резко отдёрнула плечо. Пауза. Затем голос — выдох, шёпот, будто прижатый к стенке собственного горла.

— Нам нельзя с тобой разговаривать. — И она отвернулась, будто ничего не произошло.

Эти слова прозвучали страшнее любой угрозы. В них — приговор. Словно их жизни уже были заложены, их имена вычеркнуты, а Ава — лишь нарушительница тишины, слишком новая, слишком наивная, чтобы понять весь ужас.

— Кто вам это запретил? Он? — Ава не сдалась, шагнула ближе.

Никто не ответил.

Она смотрела на их опущенные головы, на руки, продолжавшие механически вытирать уже чистую поверхность. И в этом безразличии было не просто подчинение. Там был страх. Не тот, что пугает, а тот, который парализует.

Они не просто молчали.Они были сломаны.

Комната, наполненная мягким гулом вентиляции и стуком посуды, на секунду замерла. Ава стояла посреди кухни, словно брошенная искра в бочку с порохом, её грудь стремительно поднималась, в глазах метались слёзы злости и бессилия. Девушки продолжали работать. Ни одна не обернулась. Ни одна не дрогнула.

Она смотрела на их спины, на эти выпрямленные шеи, на сломленную тишину, в которой больше не осталось ни страха, ни надежды. Только привычка подчиняться.

— Отвечайте мне. — её голос дрожал, но становился всё громче, острым, как лезвие. — Я тут не последняя особа. Ясно вам? Я не пленница здесь. Я девушка Хисына! Девушка! И дочь Евгения Богданова!

Она сделала шаг вперёд, ноги подкашивались от ярости.— Не знаю, говорит ли вам это имя что-то в ваших тупых изголовьях, но захочу — я вам головы снесу.Голос срывался на крик. — Теперь ПОВЕРНУЛИСЬ, вы три гниды, и ответили мне!

Никто не пошевелился.

Удары сердца отдавались в висках. Её трясло. Пальцы судорожно сжались в кулаки. Её разум больше не контролировал эмоции — в нём разверзалась та самая бездна, от которой мать молилась увести свою дочь. Безумие Богдановых. Рвущаяся наружу генетика семьи, которой достаточно было одного удара, чтобы вспыхнуть — и выжечь всё вокруг.

— Теперь яснее?! — взвизгнула Ава, срываясь, — ПОВЕРНУЛИСЬ!

Тишина была глухой.И страшной.И пугающе предсказуемой.

Они не повернулись. Не шелохнулись.Даже не вздрогнули.

И тогда Ава поняла:этих девушек уже нет.Здесь остались лишь тела.А души...души, возможно, спитали стены этого дома.

Позади раздались хлопки — ленивые, почти насмешливые. За ними — знакомый, тягучий, как мёд на горячем чае, голос, от которого у неё сжимался каждый нерв.

— Ава, ну ты даёшь... — раздалось с лёгкой усмешкой. — Я так соскучился. Куда ты пропала?

Она даже не успела развернуться. Его руки уже обвили её талию, с той самой властной наглостью, которая так сводила с ума. Он чмокнул её в губы — быстро, как печать на письме, прежде чем она смогла отвернуться, и прошептал прямо в уголок рта:

— Моя любимая девушка? Серьёзно? — дыхание горячее, голос с насмешкой, — Ничего умнее придумать не могла?

Он слегка прижал её ближе к себе, одной рукой поправляя ей волосы за ухо, будто в этом доме они были милейшей парой, а не пленник и пленитель.

— А то ведь эти куклы тут... — он повёл взглядом по застывшим девушкам, не моргнувшим даже при его появлении, — ...могут не поверить. А это нарушит всю романтику нашего итальянского романа, правда, Ава?

Он посмотрел на неё с показной обидой — почти как влюблённый школьник, у которого отняли мороженое.

— Ты же не хочешь разочаровать меня, да? — прошептал он, сжав её запястье чуть сильнее, чем было нужно. — Так что будь лапочкой... и извинись перед моими сотрудницами. За грубость.

Тишина в комнате была почти церковной.Все ждали, что выберет она: роль актрисы — или бунтарки.

Ава взглянула на него с такой яростью, будто одним только взглядом могла поджечь шелковые шторы позади. Её губы дрогнули от сдерживаемого крика, но голос был ясен, колюч и холоден:

— Ещё что мне сделать? Может, им в ноги упасть?

Хисын не моргнул. Его лицо вспыхнуло привычной, едкой ухмылкой — той, в которой было столько самодовольства, что хотелось стереть её кулаком. Он будто наслаждался каждым словом, каждым её всплеском.

— Давай не им в ноги... — медленно произнёс он, подходя ближе, — ...так уж и быть, можешь упасть в мои. Так будет приятнее. Для нас обоих.

Он склонил голову чуть вбок, в его голосе звучала тягучая нежность, вплетённая в насмешку.

— Ты ведь знаешь, как я люблю, когда ты у моих ног. И когда ты злишься. Это всё делает тебя такой... настоящей. Моей, Ава.

Он наклонился, будто собирался прошептать ей на ухо что-то ещё, но остановился в сантиметре от её лица.

— Так что? Дашь волю Богдановой крови... или научишься склоняться красиво?

Девушки в комнате замерли. Воздух встал колом. Всё зависело от одного слова. От одного действия. И Ава чувствовала, что выбор... уже горит у неё под кожей.

Ава выпрямилась. Медленно, почти грациозно, словно подиум был под её ногами, а не отполированный мрамор кухни. Глаза горели холодным пламенем. Ни в них, ни в её голосе не было раскаяния — только ледяной расчет.

— Хорошо, милый. Я извинюсь, — сказала она сладко, с фальшивой покорностью, повернувшись к нему с полуулыбкой, — раз уж ты просишь.

Она шагнула к ближайшей из девушек. Та даже не подняла головы — привыкшая к приказам, к крикам, к щелчку пальцев, за которым следовало подчинение. Но не к тому, что случилось дальше.

Ава наклонилась ближе, её улыбка стала шире, до неприличия спокойной.

— Извините, — прошептала она, почти ласково, — что показала вам, где ваше место...

Она подняла руку — быстро, резко, почти без предупреждения — и хлёстко ударила девушку по щеке. Резкий шлёп разнесся по комнате. Девушка качнулась, прикусив губу, но не издала ни звука.

— ...но ничего. Я вас прощаю, — договорила Ава, медленно отводя руку, как будто этот жест был ритуалом. Затем она повернулась к Хисыну, глаза её сверкали.

— Достаточно вежливо, Хисын? И без грубости. Всё как ты любишь.

В комнате повисла мёртвая тишина. Хисын смотрел на неё, прищурившись, словно впервые увидел. В его взгляде промелькнуло что-то странное: уважение? Восторг? Или предчувствие надвигающейся бури?

Он провёл языком по губе и выдохнул:

—Отработаешь.