судорожная правда

Ава застыла, как будто время вокруг дало сбой.

— Пошёл ты. — бросила она яростно, но голос дрогнул. Не от страха. От того, что в этих словах не было больше защиты — только усталость. Только пустота.

Хисын не отступил, наоборот — сделал шаг ближе. Его голос звучал почти с вызовом, будто последнее слово в их споре должно было навсегда изменить всё.

— Я убил Суа ради тебя.

Словно молния по коже.

В комнате стало на мгновение слишком тихо, как бывает перед бурей. Ава даже не сразу поняла, что держит дыхание. Мир будто раздвинулся на части: до этой фразы — и после.

— Ты хочешь, чтобы я была благодарна? — выдохнула она наконец, глаза её сверкнули. — Это твой извращённый подарок? Молчаливая, мёртвая девочка — в доказательство того, что я тебе нужна?

Хисын посмотрел на неё внимательно, почти с гордостью. Но не с раскаянием.

— Нет. — прошептал он. — Это доказательство того, что ты — единственная, ради кого я способен на что-то большее, чем просто трахаться и убивать. Ради тебя я сделал и то, и другое. И сделаю снова.

И от этой искренности — самой извращённой, из всех возможных — Аве стало не по себе сильнее, чем от любой угрозы.

—Ради меня? — голос Авы сорвался, дрогнул, в нём прозвучала и злость, и горечь. — Ради меня ты трахаешь каждую вторую?!

Хисын, стоявший ближе, будто на мгновение замер, но не отвёл взгляда. Его голос стал глухим, опасным.

— Попроси меня — и я перестану.

Ава усмехнулась. Горько, вымученно. Эта усмешка была не от иронии — от истощения души.

— Я тебе не верю. — сказала она тихо, но в этих словах было всё. — Им ты говоришь то же, что и мне. Та же нежность, те же обещания. А потом — как Суа. Лежит голая на простыне, в храме, как проклятие. Упаси боже...

Взгляд Хисына потемнел. Лицо вытянулось. В нём будто вспыхнула тень, что жила в нём всегда — просто пряталась глубже. Говорил он уже почти сквозь зубы:

— Столько прошли с тобой... тебе, блять, вечно было мало.

— Мало?! — выкрикнула Ава, подойдя вплотную. — Мне нужно было только одно — быть твоей, быть единственной, быть важной, пока весь твой вонючий мир рушится! Но тебе — тебе никогда не бывает мало. При выборе шлюх, при вкусе крови, при количестве лжи.

Она дышала тяжело, грудь вздымалась, кулаки сжаты.

— А потом ты звонишь мне — «Ава, помоги». Срываешься, но нуждаешься. А я — дура, верю, бегу, и жду, как собака у двери. И что получаю? Простыню, леденящую правду и твои грязные глаза.

Тишина давила, будто стены сблизились. Хисын шагнул ближе, лицо у него было чужое.

— Ты моя. — выдохнул он. — И даже это тебе мало.

Измученная, растрёпанная — но по-своему величественная — Ава стояла посреди бункера, словно пламя, выбившееся из под контроля. На лице — злость, в голосе — ярость, накопленная неделями боли, унижения, разбитых иллюзий.

— Хисын, да пошёл ты. — проговорила она с неожиданной холодной чёткостью, будто это был приговор, — Чтобы у тебя ВИЧ нашли. Чтобы ты стал импотентом. Чтобы ты наконец понял, каково это — чувствовать себя ничем, как я рядом с тобой.

Слова ударили по воздуху, как пощёчина. В них не было истерики — только отравленный яд, накопленный в сердце.

Хисын замер. Взгляд его на миг помутнел, будто в груди что-то переклинило. Он ничего не сказал — и это было страшнее всего. Только нижняя челюсть дёрнулась, как будто он сейчас что-то скажет — или ударит. Но он не сдвинулся. Лишь смотрел на неё — долго, пристально, исподлобья.

Ава же, несмотря на дрожь в пальцах и сжатое горло, не отвела взгляда. Всё внутри неё горело — и наконец, она выпустила это пламя наружу.

Хисын стоял, нависая над ней, как гроза перед бурей. Его лицо — привычно насмешливое, но в глазах плескалась тень той ярости, которую он редко показывал открыто. В голосе — не злость, а презрение, самое хлёсткое из чувств.

— Ава, ты полная дура. — проговорил он медленно, отчётливо, почти сквозь зубы. — Да, я имел других. И что? Это тебе мешает?

Он сделал шаг ближе, и пространство между ними наполнилось напряжением, словно воздух стал тяжелее.

— Ты такая же, как и они. Все до одной. Только с той разницей, что ты из знатной семьи. Думаешь, это даёт тебе право на что-то большее?

Слова били хлеще пощёчин. Он говорил это с ленивым равнодушием, будто выносил приговор, давно уже вынесенный в мыслях. Но за внешним спокойствием сквозило что-то иное — усталость, злость, какая-то надломленная обида, которую он не хотел признавать.

Ава стояла молча, но внутри всё клокотало. Каждый его упрёк отзывался эхом боли — но и закалял её. То, что раньше бы уничтожило, теперь только поднимало щит.

Хисын с раздражением прошёлся по комнате, шаги гулко отдавались в бетонных стенах бункера. Он будто не мог усидеть на месте — не от злости даже, а от внутреннего напряжения, того самого, которое всегда было с ним рядом, когда он терял контроль.

Он резко развернулся к ней, прищурив глаза:

— Я знаю, что тебе тут не нравится. — голос сначала был ровным, почти спокойным, — И мне, поверь, тоже. Не пятизвёздочный отель, ага?

Он подошёл ближе, словно догоняя её молчание.

— Так вот, я тебе выпишу чек. Всё оплатишь этим. Полный пансион — еда, кровать, охрана, пляж... Я даже могу закрывать дверь снаружи, если тебе так спокойнее. Устроит? А?

Он сделал паузу, вглядываясь в её лицо.

— Чего замолчала?! — выкрикнул он резко, голосом, в котором перемешались усталость, отчаяние и злость.Словно ждал от неё реакции, которая всё расставит по местам. Или добьёт окончательно.

Хисын смотрел на неё долго — в этом взгляде было всё: горечь, обида, усталость. Он будто боролся с собой, сдерживал то, что годами копилось внутри, но в конце концов сорвался.

Он прошептал, почти беззвучно, но каждый слог звучал как выстрел:

— Ты пустышка, каких ещё поискать надо.Пауза. Тишина, как после взрыва.— Красивая оболочка. Но пустая. Ты думаешь, что особенная, но вся твоя "сила" — это имя отца и взгляд, которым ты прячешь страх. Ты сама не знаешь, кто ты без их любви, без их защиты... и без моей.Он усмехнулся, но в этой усмешке не было злости. Только щемящая пустота.

— А я... я хотел, чтобы ты выбрала меня. Хоть раз. Добровольно. А ты даже на это оказалась не способна.

И он отвернулся. Просто ушёл — молча, тяжело.А тишина после его слов легла на сердце так, будто воздух в комнате сгорел.

Ночь была глухой, будто мертвой. Стены бункера не издавали ни звука, кроме редкого гудения вентиляции — оно казалось криком одиночества, в который хотелось кричать в ответ. Ава так и не сомкнула глаз. Просто лежала, свернувшись, глядя в потолок, где ничего не происходило, словно и не должно было происходить никогда.

Когда стрелки часов приблизились к пяти тридцати, она больше не выдержала. Телу стало тесно в этих стенах, душе — тем более. Она выскользнула наружу, босиком ступая по холодному полу. Дворец спал. Тяжело, лениво, с запахом соли и греха.

Она нашла его там, где и ожидала — в своей комнате. Хисын спал в нелепо дорогих шелковых штанах, обнимая подушку, как будто в ней была она. Спал слишком мирно, как человек, не боящийся, что завтра может не наступить.

Из его кармана торчала коробка презервативов. Новая, не вскрытая. Без имени. Без следов.

Ава тихо подошла, протянула руку — она не знала зачем. То ли доказать себе, что он не лгал. То ли разрушить эту иллюзию. Пальцы коснулись краешка картонной коробки...

И в ту же секунду грубая рука сжала её запястье. Хисын рывком перевернул её на кровать, мгновенно очнувшись. Над ней — лицо с прищуренными глазами, в них сон смешался с гневом.

— Шаришься по карманам, принцесса? — голос хриплый, утренний, но в нём уже сквозил холод.

Он не выпускал руку.Она не моргала.

— Ты же сам говорил, что мне здесь делать нечего. Вот и нашла себе игру.

Он повалил её на кровать не с яростью — с усталостью. Как будто вес собственных мыслей стал невыносим. Колени вдавили матрас по бокам её тела, коробка перекочевала обратно в его ладонь, и он лениво, почти без интереса, повертел её между пальцами.

— Желаешь испробовать? М? — спросил он с усмешкой, но в голосе не было ни жаркого желания, ни настоящего цинизма — только тень человека, который давно не чувствует ничего по-настоящему.

Он склонился ниже, тяжело уткнувшись лицом в её шею. Не тронул губами, не коснулся кожей. Просто лежал, почти без движения. Его дыхание было неровным, горячим.Пахло солью, дымом и упрямой, едкой тоской.

—Не спал? — спросила она почти шепотом, но ответа не последовало.Он будто исчез в этой тишине, пытаясь дышать через неё, через эту близость, как будто только она и удерживала его от полного распада.

—Не спал, — подтвердил он глухо, крепче прижимая её к себе, будто боялся, что она исчезнет, стоит только ослабить хватку. Его голос был хриплым, уставшим до боли, в нём не осталось и следа прежней наглости.

—Ты, видимо, выспалась? — он провёл пальцами по её спине, не с намёком на страсть, а будто проверяя: теплая ли, живая ли, ещё здесь ли. — Там же холодно ужасно.

Ава не ответила сразу. Она действительно не запомнила холода. Бункер, бетон, темнота — всё растворилось в мыслях, в тревоге, в глухом молчании, которым она залатывала трещины внутри. Дилемма была сильнее — как вырваться? Стоит ли? И нужно ли?

—Я не почувствовала, — тихо сказала она, глядя в потолок. — Наверное, всё было слишком громко внутри, чтобы услышать, как дрожит тело.

Хисын ничего не ответил. Только прижал сильнее, как будто мог заглушить и её внутренний шум, и свой собственный.

—Ты меня всё ещё любишь? — голос Хисына прозвучал неожиданно тихо, почти шепотом, как будто он не хотел слышать ответ, но не мог не спросить.

Ава застыла. Тело напряглось, дыхание сбилось. Он смотрел на неё снизу вверх — не как на собственность, не как на пленницу, а будто был уязвимее, чем она привыкла его видеть. В этом взгляде было слишком много: упрямой надежды, страха, и чего-то детского — почти веры.

Она не знала, что ответить. Слова будто застряли в горле, как ржавые ключи, ни один из которых не подходил к двери.

Любит ли она? После всего?

Он спасал и предавал. Согревал и отталкивал. Был для неё всем и в то же время — ничем. И если любовь в ней ещё и жила, то, кажется, давно превратилась в тугую рану.

—Я... не знаю, — сказала она наконец, глядя в его грудь, не осмеливаясь поднять взгляд. — А ты?

Хисын не ответил. Только закрыл глаза, прижимая её ближе. И в этой тишине всё сказалось куда громче слов.

Он поднялся с кровати медленно, будто что-то в нём всё ещё тянуло остаться.

—Я не хочу тебя трогать, — проговорил он, не глядя ей в глаза, — но я хочу тебя. Прости.

Голос был не грубым — наоборот, странно мягким, почти треснувшим, будто он извинился не только за это мгновение, а за всё, что между ними было. За предательство. За ложь. За привязанность, которая вышла из-под контроля. За ту любовь, что стала похожа на бойню.

Он вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Ава подумала, что он направился в ванну — так было бы логично, привычно. Умыться. Уйти в пар и воду. Забыться. Но шаги не стихли в том крыле дома.

Он ушёл. Просто ушёл. Без угроз. Без продолжения. Без маски.

Она осталась лежать на кровати, слушая, как в доме стало тише, чем когда-либо.И от этой тишины стало по-настоящему страшно.

Ава лежала неподвижно, уставившись в потолок, где утренний свет уже начал сражаться с остатками ночи.

Он ушёл. И внутри всё знало, куда.

Конечно, к ней. К той. К любой.Она даже не знала имени — и не хотела знать. Имена придавали вес. А ей было легче представить всё это безликим — тогда боль казалась выносимее.

«Пусть идёт», — подумала она. — «Пусть делает, что хочет. Я больше не прослежу за ним взглядом. Не схожу с ума. Не ревную. Не люблю».

Ложь.

Каждое слово в мыслях — ложь. Но она мысленно повторяла их снова и снова, словно молитву. Как броню.

Он уйдёт. Ляжет рядом с ней. Скажет что-то тихое, притворное. А потом — те же прикосновения, что были у неё. Те же слова. Может, даже те же шепоты.

Ава зажмурилась. И в этот момент она поняла, что проиграла.Не потому что он ушёл — а потому что мысленно уже стояла у двери, слушая.Потому что всё ещё ждала.

А если он не дойдёт? Если вернётся?Мысль вспыхнула, как искра. И тут же сгорела.

Она села. Глубоко вдохнула.— Он сам сделал выбор. Теперь я сделаю свой.

Через час.

Он появился в проёме двери тихо, как тень.Рубашка расстёгнута, волосы чуть влажные — то ли от утреннего душа, то ли от ветра. На лице — ни следа сожаления. Ни тени того, что могло бы выдать, где он был час назад.

— Хотел выйти с тобой погулять, — произнёс он буднично, даже тепло, — но там такие тучи. Боюсь, под дождь попадёшь, заболеешь. А я, знаешь ли, не вылечу. Я плохой доктор.

Он бросил взгляд на неё. И улыбнулся, будто ничего не было.Ни её тревожных мыслей. Ни той коробки, что она держала в руках утром. Ни того, что внутри неё что-то сломалось.Он всегда так делал — врывался в тишину, разрывая её своей обыденностью.

Ава не ответила. Смотрела на него пристально, тяжело. Словно ждала — может, он всё же признается? Скажет?Но он лишь подошёл ближе и сел на край кровати.

— Сильно злишься? — спросил он чуть тише.И снова эта мягкая, почти ласковая маска.И снова — ни слова правды.

—Нет. Совсем... нет, — проговорила Ава. Спокойно. Так ровно, что даже не верилось, что в груди всё сжато в узел.Она сказала это как можно правдоподобнее. Настолько хладнокровно, что любой другой бы поверил. Но не он. Хисын умел чувствовать фальшь, когда она лилась из самых красивых губ.

Он чуть приподнял бровь, в голосе ни тени эмоций:

—Я не трахал никого.

Она не моргнула. Не дрогнула. Только ответила сразу, коротко, будто заранее готовилась:

—Мне плевать.

Он кивнул, сжал губы, будто хотел что-то сказать — но передумал.В комнате повисла тишина, гулкая, напряжённая. Как перед выстрелом. Как перед бурей.Он смотрел на неё, как смотрят на что-то потерянное. На что-то, что уже не вернуть.

—Ты научилась врать, — сказал он наконец.

—От лучших, — прозвучало в ответ.