валет

Вечер окрасился в густой сине-черный цвет, небо за окном казалось опущенным занавесом, за которым пряталось что-то тяжёлое и гнетущее. Лампа на потолке мерцала, бросая тусклое, почти болезненное освещение на стены комнаты. Воздух был густым, тягучим, как мед, только вместо сладости — напряжение, страх, и невыносимое раздражение.

Ава сидела на кровати, обняв колени, в мешковатой рубашке, которую он оставил ей, словно подачку. Глаза её были покрасневшими от усталости, движения — резкими, как у загнанного зверя. Она зевнула — уже не в первый раз, устало, злится на себя за то, что тело предаёт, даже когда душа хочет стоять до конца.

—Ты тут спать собрался? — бросила она с едкой злостью, сквозь напряжённые зубы. Голос её был хрипловат, уставший, но в нём всё ещё плескался огонь.

Хисын стоял у окна, будто хозяин театра перед закрытым занавесом. Он медленно обернулся, глаза его блестели — не от тепла, а от игры. Его взгляд скользнул по ней, зная, как раздражает это.

—Раньше я тебя в своей постели не смущал, — усмехнулся он, словно выбрасывая карту на стол. Его голос был тёплым, почти шепчущим, но в нём чувствовалось столько яда, что воздух дрогнул.

Ава отвела взгляд, словно это могло спасти её от слов, но в груди начало колотиться — то ли от страха, то ли от того, как он говорил это. Потому что раньше — действительно, всё было иначе.

Но тогда она не была пленницей.

И не носила ошейник.

Хисын неспешно развернулся к ней, его движения были ленивыми, почти грациозными, как у хищника, потягивающегося перед прыжком. Он снял верх — чёрную, дорогую, идеально сидящую на нём рубашку, оставшись в белой майке, которая плотно облегала тело. На коже проступили следы старых шрамов, свежих уколов, татуировок — всё, что превращало его не в человека, а в символ опасности, который дышал ей в лицо.

—Я, конечно, могу пойти в другую комнату, — сказал он почти небрежно, бросая рубашку на кресло, — но не хочу. Уж больно соскучился. Знаешь ли... мы давно не спали вместе.

Его голос был мягким, с едва уловимой нотой фальшивого уюта. Будто бы в этих словах не скрывался контроль, не пахло болью, не чувствовалась власть.

Ава села ровнее, глаза сузились. Шок, злость и отвращение боролись за первое место в её груди. Она не верила — не хотела верить, что он и правда настолько нагл. Или... всегда был?

—В каком плане? — её голос дрогнул, но в нём была сталь, она не собиралась давать ему удовольствие от страха.

Хисын остановился, повернулся к ней полностью, и тихо, почти по-детски, усмехнулся. Его зрачки были расширены — не то от веществ, не то от чего-то более тёмного.

—В любом, Ава, — прошептал он. — Абсолютно. В. Любом.

И на миг между ними стало так тихо, что даже лампа в углу казалась слишком громкой.

Хисын с лёгкой ухмылкой стянул с себя майку, словно это был не жест раздевания, а вызов. Он остался в одних тёмных брюках, сидящих на бёдрах так, будто их подбирали под заказ, как и всё в его жизни — безупречно, дорого, вызывающе.

Он потянулся, демонстративно прогнув спину, и обернулся к Аве, глядя на неё так, будто она уже была частью его плана, давно расписанного по минутам.

—Прости, моя принцесса, — его голос зазвучал с насмешливым сожалением, — забыл свои шёлковые штаны в своей резиденции. Завтра заеду и заберу их, чтобы тебе было приятнее прижиматься ко мне ночью.

Ава резко поднялась с кровати, лицо её стало пепельно-бледным от ярости. Её голос был холоден, но резал, как лезвие:

—Ты спятил, Хисын. Я не буду прижиматься к тебе. И спать рядом — тем более. Слышал о таком понятии, как инстинкт самосохранения? Так вот, они у меня есть. И работают отлично.

Хисын лишь рассмеялся — коротко, глухо. Он медленно подошёл ближе, не скрывая наслаждения её гневом.

—Ава... — прошептал он, склоняясь ближе к её уху. — Ты ведь забыла, что единственное безопасное место для тебя — именно здесь. Рядом со мной.

—Бред, — отрезала она, отступая на шаг.

—Нет, — его глаза сверкнули, — это новая реальность. Привыкай.

Хисын с хищной ленивостью опустился на кровать, словно у себя дома — как будто не было ни чужих границ, ни правил. Он притянул Аву к себе резко, без лишних церемоний, с такой уверенностью, будто она была частью интерьера — мягкой, тёплой, нужной.

—Отпусти, — процедила она, извиваясь в его хватке.

Он не ответил сразу. Только плотнее прижал её к себе, одной рукой зафиксировав за талию, а другой подложив под голову. Его губы почти касались её уха, когда он прошептал:

—Ещё одно слово — и я выкину тебя на улицу. Голую. А там, знаешь ли, много изголодавшихся мужчин. Такие, как ты, быстро находят себе "друзей".

Ава замерла. Она знала, что он не шутит. От его тона внутри всё обрушилось — мерзкое ощущение опасности прошлось по позвоночнику, как холодная змея.

Она притихла. Но губы недовольно надулись, в глазах заплясали искры. Даже если она молчит, в ней всё ещё кипит упрямство. Всё ещё бьётся внутренний огонь.

Хисын заметил это. Он усмехнулся:

—Такая милая, когда дуешься. Прямо как кошка, которую нельзя гладить, но очень хочется.

Хисын засмеялся мягко, бархатисто — этот смех был как дорогой яд в бокале вина: звучал приятно, но от него мороз полз по коже.

— Лучше бы пошёл к своей Суа, — процедила Ава, злобно, но тихо. — Тебе же было приятнее спать с ней, верно? К чему я тебе вообще? Просто красивая кукла на поводке? Ты знал, что я была влюблена по уши... Мог бы просто попросить координаты — уверена, я бы даже не поняла, что отдала их тебе.

Он не сразу ответил. Только повернул голову и внимательно посмотрел ей в глаза. А потом усмехнулся — лениво, с презрительным удовольствием.

— Милое зрелище, что ты до сих пор помнишь её. Но, моя принцесса... — он склонился ближе, его голос опустился почти до шепота, — она мертва. Пришлось избавиться от неё. Перед тем как твои братья решили устроить парад в мой двор. Она бы болтала языком. Слишком много.

Ава резко дёрнулась, попыталась отстраниться, но он перехватил движение, прижал её к себе крепче — как куклу, как собственность.

— Я думала, ты любишь, когда она болтает своим языком, — выплюнула она сквозь зубы, глядя ему прямо в глаза.

Хисын не разозлился. Наоборот — его губы дрогнули в усмешке, тёплой, почти интимной.

— Моя принцесса, — прошептал он, — поверь, Суа умела делать языком вещи куда интереснее, чем просто болтать.И я был бы не против, если бы ты.. тоже начала их делать.

В глазах Авы сверкнуло. Но он продолжал удерживать её, наслаждаясь этим огнём в её взгляде — как будто разжигал костёр, за которым следил с детским восторгом.

Ава, не сдержавшись, резко ударила его в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы в её движении прозвучало всё: гнев, отвращение, растерянность. Его грудные мышцы чуть вздрогнули под её ладонью, но Хисын лишь усмехнулся — будто ждал, будто надеялся.

Он склонился к ней и, прежде чем она успела отвернуться, коснулся её губ поцелуем — властным, намеренным, хищным. Это был не жест любви — это был вызов.

Он отстранился, на губах всё ещё играла дразнящая ухмылка. В его глазах сверкало что-то тёмное, колючее.

— Ты бьёшь меня, словно не знаешь, что мне это нравится, — прошептал он, его голос был обволакивающе опасным. — Или ты именно на это и рассчитываешь, м?

Он провёл пальцем по её щеке — медленно, как будто вырезал её черты в памяти.

— Так играем дальше, Ава? Или ты признаешь, что этот огонь внутри — не только от ненависти?

Он снова склонился ближе, дыхание щекотало ей ухо.

— Потому что мне кажется, ты путаешь страх с желанием. И у тебя это получается... чертовски красиво.

Ава отвернулась, словно выключив в себе ту, что ещё минуту назад вслушивалась, отвечала, дрожала от слов. Лицо её стало холодным, почти отрешённым. Она больше не собиралась играть в его спектакль, где всё — сплошные тени и двойное дно.

Хисын говорил красиво. Ловко. Но в его речах было слишком много дыр. Слишком много «если» и «потому что». Никто не даёт гарантий, что Суа действительно мертва. Никто не подтвердит, что это легендарное оружие, о котором он говорил, вообще существует. А уж если оно и существует — при чём тут она?

Она скосила взгляд на дверь. Может, Суа сидит в соседней комнате, накрашенная, в коротком халате, и ждёт, когда он снова придёт. Чтобы оседлать его, как привыкла. Ава усмехнулась про себя — горько, с отвращением.

Она почувствовала, как снова крепнет внутри стержень. Она не позволит себя ломать. Не позволит ему убедить её в чужой реальности. И если он думает, что она до сих пор его марионетка — то пускай. Тем больше будет шок, когда она выдернет нити.

Хисын вскочил, будто ужаленный, резко отстранившись от неё, словно её молчание оказалось громче любых криков.

— Достала, — зло бросил он. — Честно, Ава, ты просто достала. Где твои братья, а? Давно ведь должны были приехать за тобой... и сдохнуть, как псы. Это ведь их стиль, не так ли?

Он ходил по комнате взад-вперёд, его голос стал резким, раздражённым, словно сама мысль о провале выводила его из себя. Он знал, что тикает какой-то внутренний таймер, и злился от бессилия.

Ава, не меняя выражения лица, медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было страха — только ледяное спокойствие и чуть приподнятая бровь.

— Напомнить тебе, как Богдановы относятся к похищениям? — прошептала она, почти игриво.

Хисын фыркнул, будто хотел высмеять её слова, но они почему-то ударили в самую суть. Он отвёл взгляд, губы скривились в натянутую усмешку.

— О, ты сейчас начнёшь рассказывать эти семейные байки, да? — процедил он. — Про то, как твоего батю украли, а он сам вернулся с какого-то острова? Бла-бла-бла. Легенда, чтобы пугать детей.

— Не детей, — мягко сказала Ава, подходя чуть ближе, — а таких, как ты. Кто думает, что с Богдановыми можно играть в шпионов и остаться в живых.

Хисын смотрел на неё, и в его взгляде на миг промелькнуло что-то — не страх, нет. А предчувствие. Как будто он всё-таки знал: скоро начнётся.

— Ава, не выводи меня, — прошипел Хисын, останавливаясь у самой двери. В его голосе сквозило не раздражение — ярость, глухая, тёмная, сдерживаемая с последним усилием. Он обернулся, в зрачках пульсировала угроза. — Мой гнев... он куда страшнее, чем тот, что ты уже видела. Я легко могу тебя нагнуть и...

Он резко замолчал, словно сам почувствовал, что зашёл слишком далеко. Мгновение — и лицо словно выжгло изнутри. Он выдохнул зло, не договорив, и резко развернулся. Ручка скрипнула в его ладони.

Хлоп!

Дверь захлопнулась так сильно, что стены вздрогнули.

Ава осталась стоять в полной тишине. Только лёгкий звон от замка, словно эхо его слов, ещё некоторое время висел в воздухе. Она глубоко вдохнула, прикусила губу и опустилась на край кровати. Сердце грохотало в груди, но взгляд был холоден, сосредоточен.

Он начал терять контроль. И это был её шанс.

Ава замерла у двери, удерживая её приоткрытой щелью ровно на три сантиметра. Сквозняк шевельнул край её рубашки, холод коснулся ключиц, но это ощущение было ничем по сравнению с тем, как громко стучало её сердце.

Шаги Хисына затихали — тяжёлые, уверенные, уходящие куда-то вглубь коридора. Её пальцы всё ещё дрожали, удерживая край двери. На потолке над входом — мёртвая точка. Камера, что раньше мигала красным, теперь молчала. Ни света, ни звука. Либо он что-то отключил, либо... кто-то другой.

Это ловушка? — пронеслось в голове. Слишком просто. Слишком тихо.

Она закрыла глаза и медленно сосчитала до шестидесяти. Шёпотом, едва слышно. Словно время могло стать союзником, если говорить с ним ласково.

...Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Шестьдесят.

Дыхание выровнялось. Она разжала пальцы, дверь дрогнула чуть шире. И теперь — шаг. Один. Второй.

Тишина.

Ава, будто став тенью, вышла из комнаты, скользя вдоль стены. В груди бушевала ярость и страх, в животе — свинцовый ком.

Каждый шаг был ставкой. Каждый звук — эхом надежды или гибели.

Она выбрала: дальше.

Воздух в коридоре был густой, как будто напитан дымом свечей и чем-то... другим — глухим, тяжелым, почти нечеловеческим. Стены вокруг были расписаны корейскими иероглифами с примесью латыни — странная смесь традиций, будто кто-то пытался склеить Восток с Западом кровью и золотом. Всё выглядело величественно, но... жутко. Как будто само пространство знало, что оно не для молитв.

Ава шла осторожно, пятками не касаясь пола, напряжённая, как натянутая струна. Звуки становились громче: женские стоны, музыка — не та, что бывает в храмах. Это был какой-то ритуал, чуждый и чужой, извращённый.

— Что за... — сердце кольнуло, мысли путались. — Он кого-то... пытает? Или... хуже?

Огромная арочная дверь с черным крестом на дереве манила и пугала одновременно. Она подтолкнула её плечом и замерла.

Внутри — высокие колонны, мрамор, запах ладана и холодной влаги. Алтарь. И свечи. Но где должен быть образ Христа, висела чёрная ткань, а над ней — стилизованное, вырезанное из дерева солнце с заострёнными лучами. Это не была церковь. Это был театр боли, культ, замаскированный под святость. Всё говорило: ты здесь не для спасения, ты здесь — для власти. И подчинения.

Она затаила дыхание. Слева от алтаря — дверь. Именно оттуда и доносились звуки. Они были слишком ритмичными, слишком чувственными, чтобы быть пытками. И одновременно слишком отчаянными, чтобы быть чем-то иным.

Музыка. Тяжёлая, томная, с латинскими словами, отзывавшаяся в стенах, как заклинание.

Ава попятилась, прижимаясь к стене. Её сердце било тревогу, но в этом страхе был и гнев, и презрение. Он использует храм для своих утех? Он превратил святое место в зал для игр?

Если он сейчас выйдет, всё пропало.

Она сделала шаг назад. Один. Второй. Дыхание перехватило.

Она затаила дыхание. Холодный ком подступил к горлу, сердце дрогнуло от смеси шока, отвращения и жгучего стыда, словно её саму поддели на этом алтаре.

На багровой ткани, словно специально подобранной под цвет греха, лежала девушка — хрупкая, с раскинутыми руками, будто жертва, приношение. Хисын стоял над ней, его спина бликовала в полумраке, каждая линия мышц — будто резьба, но некрасивая, жестокая. Он двигался с одержимостью, будто не ради удовольствия, а ради власти. Ритуал, а не страсть.

Ава прикрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Височная пульсация гремела в голове. Она не могла оторвать взгляда — не из влечения, а из ужаса. В нём не было ничего человеческого. Ни ласки, ни любви, ни даже похоти. Только... доминирование. Тотальное, без остатка.

— Су...? — вдруг мелькнула догадка. Но лицо девушки было отвернуто, волосы — спутаны, светлые.

Ава почувствовала, как земля уходит из-под ног. Если это не Суа — то кто? А если да... выходит, он лгал? Или Суа была лишь одной из?

Она резко отшатнулась, прижавшись к колонне. Всё внутри пылало, словно тело хотело кричать, но голос не выходил. Ей нужно было бежать. Или — остаться. И запомнить. Потому что теперь она знала, с кем имеет дело. И если будет шанс — она не просто убежит. Она уничтожит его.

Из тени, где пряталась Ава, сердце забилось так громко, что казалось — его услышат. Она остолбенела. Хисын... он видел её. Он смотрел прямо в её глаза, будто всё это время знал, что она здесь. Его взгляд не дрогнул, наоборот — наполнился циничной, ледяной усмешкой. Как у зверя, что заманил жертву в ловушку и теперь наслаждается её паникой.

— Поменяем позу, — сказал он спокойно, но специально громко, чтобы она слышала.Его руки грубо перевернули девушку, и он рывком раздвинул её ноги, как будто это не человек, а кукла.— Выгнись, — приказал он с ленивой, почти равнодушной жестокостью, даже не отрывая взгляда от Авы.

Это было не про секс. Это было представление. Для неё. Он демонстрировал свою власть. Свою хищную, беспощадную суть.И он хотел, чтобы она знала, что в этом спектакле он — режиссёр.

У Авы задрожали пальцы. В горле пересохло. Она чувствовала, как внутренности сжимаются в комок — от ярости, от ужаса, от желания... сломать эту сцену к чёрту.

Но она не двинулась. Она знала — любое движение выдаст её.Хисын же, словно на сцене, продолжал.

— Ты здесь, моя принцесса? — не сказал, но подумал вслух, словно в его взгляде это читалось.