Юдифь и Олоферн

Ава стояла, будто высеченная из льда, но внутри всё горело. От слёз, от стыда, от страха, от той пронзительной боли, что поднималась из груди и прорывалась в дыхании. Ошейник давил на горло, не физически — душой. Он был тугим, хищным, как сам Хисын. Его взгляд прожигал её насквозь, и от этого хотелось исчезнуть, провалиться сквозь пол, стать тенью.

Но земля не раздвигалась. И выбора не было.

Он ждал. Молчал, но молчание было громче угроз. Оно било по нервам — капля за каплей, секунда за секундой.

— Ты хочешь, чтобы я жила? — прошептала она, не отрывая взгляда от его лица. — Тогда убей во мне всё остальное.

И на этих словах медленно, будто каждая мышца сопротивлялась, опустилась на колени.

Пол был холодным, жёстким. Колени отозвались болью, но Ава не показала вида. Только вскинула голову чуть выше, чтобы видеть его лицо. Чтобы он не подумал, что победа досталась ему полностью.

Хисын усмехнулся. Медленно. Словно кошка, играющая с пойманной птицей.

— Умница, — прошептал он и протянул руку, проводя ею по её волосам, как дрессировщик гладит тигрицу, только-только приручённую. — Видишь, как легко? Дальше будет ещё проще.

Его пальцы чуть сжали пряди у основания шеи, наматывая на палец.

— А теперь скажи: «Я принадлежу тебе». Громко. От сердца.

Комната замерла. Пространство, время, сама реальность — всё сжалось до этих слов. Он ждал. И она знала — не скажешь, будет хуже. Гораздо хуже. Но если скажешь — ты исчезнешь.

Ава сжала зубы. Тело дрожало. Душа трещала по швам.

Что она выберет?

— Я не вещь, — тихо, но отчётливо сказала она.

Голос Аввы звучал почти спокойно — как дыхание перед бурей. В глазах больше не было только страха — в них теплился вызов. Пусть дрожали пальцы, пусть кожа всё ещё ощущала холод ошейника — внутри неё зажигался огонь.

Хисын откинулся на спинку кресла, глядя на неё как на капризную игрушку, которая вдруг ожила.

— О, и кто же ты? — усмехнулся он. — Тобой пользовались всю жизнь, Ава. Сначала отец — как красивой куклой на витрине. Потом братья — как наследством. Потом я. Да, я. Так раскрой же свои глазки, пока это не сделал я за тебя.

— Ты говоришь это, думая, что такие дешёвые манипуляции сработают, — её голос дрогнул, но не сдался. — Думаешь, если повторишь ложь сто раз, я поверю?

— О? Да? — его ухмылка стала шире, почти театральной. Он встал, подошёл, словно тень, завис над ней. — Да ты уже веришь. Смотри на себя. Смотри, где ты. Кто ты теперь без них? Без семьи. Без дома. Без имени.

— Всё это ты мне отнял. А значит, я могу взять обратно. И ты боишься, — резко ответила она.

Молчание. Тягучее. Как перед выстрелом. Он не ожидал. Или не ожидал, что это будет сказано вслух.

Хисын медленно опустился на корточки перед ней, глядя в упор.

— Я боюсь?.. — произнёс он шёпотом, но глаза его потемнели. — Ты не знаешь, что такое страх, мышонок. Но я покажу тебе. Шаг за шагом. До тех пор, пока ты не забудешь, как дышать без моего позволения.

Она смотрела в ответ. И знала — да, он силён, умен, опасен. Но не бог.

А значит — уязвим.

И с этого момента она больше не собиралась быть послушной.

Ава выпрямилась. В глазах больше не было растерянности. Только ледяная, выстраданная гордость, та, что передаётся по крови.

— Хисын, ты забываешься, — её голос был ровным, почти благородным. — Я дочь Иоанна Богданова. Я ношу фамилию великой династии, чьё имя внушает страх и уважение даже мёртвым.

Он застыл. Усмешка на лице чуть дрогнула, но он ещё держал маску.

— Мой брат Тристан — не просто воин. Он палач. Он тот, кто заглядывает в глаза смерти и заставляет её отступать. Как думаешь, что он с тобой сделает, когда узнает, где я? А?

Она сделала шаг ближе, несмотря на дрожь в коленях.

— Размажет по стене? Или, может быть... сожжёт тебя заживо. Чтобы ты почувствовал хоть часть того, что я чувствовала, когда ты превратил мою свободу в клетку?

Тишина повисла в комнате. Густая, тяжёлая, как гарь перед бурей.

Хисын наклонил голову, улыбка вернулась, но в ней было что-то неуверенное.

— Вот оно как... Заговорила, княжна. Посмотрим, что останется от твоей гордости, когда ты будешь умолять не называть тебя Богдановой.

Он развернулся к окну, пряча выражение лица. А внутри — что-то сдвинулось. Имя Иоанна Богданова всё ещё звучало слишком громко. А Тристан... если он жив...

Но ведь она в его руках. И остров — под его замками. Значит, игра продолжается.Только ставки стали выше.

Её сердце грохотало в груди, как барабаны перед казнью. Хисын отвернулся к окну, задумчиво глядя в сверкающую даль океана — и тогда она увидела его. Нож. Красивый, старинный, но с лезвием таким острым, что солнце отражалось на нём, как на лезвии гильотины. Он висел на декоративном крюке возле двери, как будто был лишь частью интерьера... но металл не был игрушечным.

Ава не думала. Только дыхание, адреналин и одна цель. Тихо, беззвучно — как призрак — она подскочила, сорвала нож с крепления и, прижав его к боку, почти неслышно приблизилась к Хисыну. Он всё ещё смотрел в окно. Один удар — и всё закончится. Всё.

Она занесла нож. Миг — и он почувствует ту же беспомощность, что он заставил почувствовать её. Её рука дрожала, но сжалась сильнее.

И вдруг — движение.

Молниеносно, как хищник, он отшатнулся в сторону, точно знал. Поймал её руку в воздухе, вывернул, зажав в стальной хватке, и от хриплого крика Авы по телу прошла волна боли.

— Правда? — Хисын засмеялся, глядя ей в глаза, как будто видел её душу насквозь. — Ты хотела меня убить... вот так? Прямо в спину? Такая злая, такая опасная моя девочка.

Он резко оттолкнул её — не сильно, но достаточно, чтобы она упала на колени, и нож с глухим звуком отлетел в сторону.

— Но знаешь что? — продолжил он, обводя её взглядом. — Мне даже... понравилось. Ты не кукла. Ты волчица. Сломанная, сбежавшая, но всё ещё с клыками. Интересней так, не правда ли?

Он подошёл ближе, взял её за подбородок.

— Только в следующий раз... меть точнее. Или не промахивайся вовсе. Потому что во второй раз — я уже не рассмеюсь.

Хисын взглянул на часы — и всё изменилось. Беззаботная, насмешливая тень исчезла с его лица, как будто кто-то выключил свет внутри него. Его брови сдвинулись, губы сжались. Он резко отступил, как будто вспомнил что-то ужасное.

— Чёрт... уже восемь, — прошипел он, будто проклинал сам себя.

Он рванулся к двери, пальцы метнулись к панели замка. Но перед тем, как выйти, остановился, обернулся. Его глаза встретились с её — не такие играющие, как раньше, а настороженные, резкие, будто он не знал, успеет ли вернуться. Или знал, что оставляет за этой дверью опасность, которую сам же пробудил.

— Сиди тихо, мышонок, — выдохнул он, глядя на неё с тем же тёмным напряжением, с которым смотрят на пороховую бочку. — Если выйдешь... ты пожалеешь.

И он закрыл дверь. Резкий металлический звук замка отдался эхом в комнате, как удар молота. Ава осталась одна. Впервые — совсем одна. Что-то было не так. Что-то шло не по его плану.

И это был её шанс.

Сколько бы она ни ходила, ни обстукивала стены, ни ощупывала багеты, ни поднимала изящные статуэтки, пытаясь найти хоть намёк на скрытый механизм — всё было напрасно. Но Ава знала: он бы оставил потайной ход. Он не просто манипулятор, он — эстет в извращённом смысле. Он обожал театральность, шепчущие двери, спрятанные кнопки, иллюзию выбора. Это было в его стиле. Это точно было где-то здесь.

Она почти слышала его голос:«Мышонок... если найдёшь — значит заслужила».

Пространство казалось нарочно идеальным. Ни одного следа, ни трещины, ни скола. Всё было слишком... вылизано. Именно это и выдавало его.

Она резко повернулась, подойдя к зеркалу, потрогала его края. Пусто. Подняла тяжелую вазу — снова ничего. Отошла к противоположной стене и — вдруг, подняв глаза — заметила маленькую, почти незаметную чёрную точку под карнизом.

Камера.Маленькая, встроенная, как глаз, смотрящий на неё с мёртвой холодностью.

Ава сжала челюсть. И, не отводя взгляда, медленно подняла руку и злобно, со всей болью накопленной ярости, показала камере средний палец. Долго. С вызовом. С ненавистью.

— Смотри, ублюдок, — прошептала она, — смотри, как твоя игрушка ломается не так, как ты хотел.

Сидеть было тоскливо. Не пусто, а именно тоскливо — разъедающим одиночеством, которое прячется в углах и медленно душит.Ава сидела, уставившись в открытую книгу — Достоевский. Его бесы ей теперь казались слишком узнаваемыми. Её окружали свои.

Пушкин пылился на прикроватной тумбе, словно мёртвый свидетель великой культуры, забытый в клетке. Гоголя она пробовала читать, но язык — хоть и любимый — теперь казался чужим, из другого времени. Как и её жизнь до этого.

Полки ломились от книг. Все — с русским корнем. Он либо хотел "окультурить" её, либо — и это было более похоже на него — создать ощущение дома, чтобы легче было ломать.

— Параноик, — пробормотала она, пролистывая страницу.

И в этот момент — шаги. Тихие, сдержанные, но явные. Идущие по коридору.

Она подскочила, почти не дыша. Подошла к двери. Прислонилась ухом. Сердце колотилось, как у пойманной птицы.

— ...пока нет, пусть сидит, она и так на грани.— А если сбежит? — голос был другой, моложе.— Она не сбежит. Пусть думает, что может. Это интереснее. — И это был он. Хисын. Голос ледяной, уверенный, будто всё под контролем.

Ава закрыла глаза.Подсказка... была ли? Или всё это — спектакль для неё, а не разговор для него?

Она отступила, затаив дыхание, мысли метались. Он знал, что она слушает? Или... надеялся?

Ава поклялась себе, что найдёт лазейку. Ей нужно было только время. И тишина.Но она точно услышала одно:на грани — значит, он боится, что она уже близка к краю. А значит, близка к свободе.

Дверь открылась с тяжёлым, глухим звуком — будто кто-то отпирал камеру, а не комнату.Ава подняла глаза, и сердце холодком сжалось — в проёме стоял Хисын.

Но что-то было не так.

Он усмехнулся — та же хищная усмешка, но в ней больше не было прежней ледяной чёткости. Зрачки расширены до безобразия, взгляд блуждающий, и под светлой кожей на вене — синяк, как метка. След. От укола.

Он шагнул внутрь, пошатываясь чуть сильнее, чем обычно.

— Соскучилась? — спросил он, голос был с хрипотцой, но всё ещё тянулся к ней, как змеиный шип.

— Я не соскучилась. Выпусти меня! — голос Авы сорвался на резкий крик, почти в истерику, потому что она впервые ощутила в нём неуверенность. И впервые — что он может быть уязвим.

Он замер. Усмехнулся ещё шире, как будто ей это сойдёт с рук.

— О? Даже так... Я тоже скучал, — произнёс он и захлопнул за собой дверь, закрывая её на замок, но теперь медленно, демонстративно.

Он подошёл ближе, и Ава отступила, каждый шаг будто трещал по полу. Его глаза блестели лихорадочно, и в них был огонь, но не тот, который она знала раньше. Этот был неуправляемым.

Что бы он себе ни ввёл, действовало оно сильно. Слишком.

И может быть, именно это и даст ей шанс.Потому что чудовище с надломом — это уже не бог. Это человек. И человек может упасть.

— Ава? — голос Хисына звучал нарочито ласково, с той самой фальшивой теплотой, за которой всегда скрывалось насилие. — Чего ты бегаешь как загнанная кошка? М? Разве я настолько плох? Кажется, совсем недавно ты рыдала.

Она остановилась, дыхание прерывистое, но взгляд — твёрдый, жгучий.— Рыдала, ты прав. — голос дрогнул, но не от страха — от злости. — Рыдала от того, что мой брат не убил тебя тогда. Не добил, как нужно было.

Он хмыкнул, подошёл ближе, лениво опираясь на стену, всё ещё в том же идеально сидящем костюме, но с мутным взглядом.— Твой брат... был настолько пьян, что забыл закрыть дверь. Пришлось сбежать. А так, там было не плохо. Квартира у него уютная, ремонт правда... минимализм. Не то что у вас, в резиденции. — он прищурился. — Хотя ты больше по классике, да? Хрустальные люстры, портреты предков, мебель из красного дерева. Всё это «достоинство династии Богдановых».

Ава сжала кулаки. Он продолжал насмехаться, впивался словами, как ножами, но она держалась.

— Ты сам не понял, куда влез, Хисын. Мой отец найдёт меня. Тристан выжжет этот остров дотла. Ты труп, просто отложенный.

Он рассмеялся — хрипло, с надрывом.

— О, Ава... — он склонил голову набок. — Это ты не поняла. Здесь — не место. Здесь — граница. Между миром, где ты была дочерью империи... и местом, где ты станешь моей. Всецело. И ты уже перешла эту грань. Вопрос только — насколько ты готова идти дальше.

Он сделал ещё шаг вперёд.

— Или мне тебя подтолкнуть?

И его улыбка снова стала тем самым хищным знаком, предвестником боли.

Шлёпок прозвучал оглушительно в тишине — звонкий, хлёсткий, наполненный всей накопленной яростью и отчаянием. Ава подняла руку — и с силой ударила его по лицу. Его голова резко дёрнулась в сторону. На долю секунды комната замерла.

— Не трогай меня, — прошипела она, тяжело дыша, словно вырываясь из собственных цепей. — Я — не твоя. И никогда не буду.

Хисын медленно повернулся обратно к ней. Щека краснела от удара, но он не шевелился. Его губы расползлись в улыбке, глаза блестели странным огнём — смесью бешенства и восторга.

Напоминаем о нашем ТГ-к! Все расписания выхода глав там! Описание.