Расстрел повстанцев 3 мая 1808 года

Когда тело на кровати медленно повернулось к ним, свет упал на лицо — иссохшее, измождённое, с тенью боли в скулах, но всё же знакомое... до боли знакомое.

Тристан замер.Пульс застыл в горле.Милоард отступил на полшага, будто ударили в живот.

— ...Ярдан? — прошептал Тристан, будто это слово нельзя было произносить вслух.

И в следующую секунду — обвал.Милоард, не веря глазам, рухнул на колени. Пальцы вцепились в пол, плечи затряслись от сдержанных рыданий, которые тут же прорвали плотину.— Нет... — выдохнул он, — нет, нет... это не может быть ты... ты же...

— Сгорел. Пропал. Исчез. — глухо произнёс Ярдан, поднимаясь с кровати, обвитый тенью, но стоящий крепко, не сломленный.— Вы правда поверили в это?

Он стоял перед ними истерзанный, истощённый, но не покорённый. В глазах — тот же взгляд, которым когда-то смотрел на смерть и не отводил глаз.Лицо его было осунувшимся, под одним глазом — застарелый синяк, губы потресканы, но голос... голос был крепким. Прямым.Ярдан был живым напоминанием о том, что Богдановы не падают — их ломают, но они всё равно встают.

Милоард закрыл лицо руками, дрожа — впервые за всё время операции.Он плакал как мальчишка, которому вернули брата, похороненного во сне.— Ты... ты жив...— Я жив, — ответил Ярдан тихо, — но не благодаря вам. Благодаря себе.

И в этот момент, мир для них перевернулся.Смерть, которой они так боялись — оказалась ложью.И правда стояла перед ними.В собственном теле.С собственным именем.Ярдан Богданов. Жив.

Ярдан с трудом сел, опираясь на дрожащие руки. Голос был хриплым, будто рваным от долгого молчания, но слова звучали твёрдо — как клин, вонзающийся в сердце тайны.

— Настоящий Хозяин... это—

ВЫСТРЕЛ.

Слово не успело сорваться с губ.Взрыв тишины.Глухой, резкий звук, будто мир сам дернулся.

Пуля ударила в грудь.Ярдан отлетел назад, кровь брызнула на пол и стены, как удар кисти безумного художника.— ЯРДАН!!! — крик Милоарда пронёсся эхом.Он метнулся к брату, не чувствуя ног, не осознавая времени.— Держись! Держись, слышишь меня?!

Тристан уже отстреливал в сторону предполагаемого стрелка — короткими, точными очередями, прикрывая их.— Он не мёртв! Ярдан дышит! — прокричал он.

— Переложить! Быстро!Они вдвоём подняли его, как в детстве — братские руки, забывшие ненависть, помнящие лишь родство. Отнесли в защищённую комнату — бетон, сталь, армированное стекло, никакая пуля не достанет.

Кровь просачивалась сквозь рубашку, но сердце било — медленно, упрямо.

— Милоард, оставайся с ним, — сказал Тристан, снимая с плеча автомат и протягивая брату. — Я должен идти. Узнать, кто это был.

— Иди, — прохрипел Милоард, принимая оружие. — Я не оставлю его. Никогда больше.

Теперь он сидел у изголовья, с двумя автоматами — один свой, другой Тристана.Пальцы напряжены, глаза сухие, решимость — как броня.

Если кто-то посмеет войти — он не выйдет обратно.А Ярдан... он дышал.Он жил.И он ещё скажет, кто настоящий Хозяин.

Тристан кивнул, не оборачиваясь, и исчез в полумраке бетонного коридора. Он бежал быстро, ритмично, сердце билось в висках, как барабан тревоги. Каждая дверь, каждая тень — возможная угроза. Он ворвался в комнату, но—

Пусто.Слишком пусто. Стерильно, будто здесь никогда не ступала нога человека.Но...Кровать. Смятая простыня, еле заметный отпечаток на подушке. Кто-то был здесь. Недавно.И на прикроватной тумбе — запонки.Маленькие, серебристые.На них вырезан корейский символ "죽음" — смерть.

Тристан сжал челюсть, злоба залила его с головы до ног, как кипяток.

— Сученыш ты китайский... сбежал, — процедил он сквозь зубы, поднимая запонки в пальцах, словно хотел раздавить их.Он потянулся к рации, но... тишина. Связь все ещё глушили.— Чёртова ж мать... — прошипел он, бросая рацию обратно.

И тут раздались выстрелы.Глухие, резкие, как удары кнута по телу.И это были не их автоматы. Не их калибр.

Глаза Тристана расширились. Сердце сорвалось вниз, как камень в ледяной колодец.

— Милорд... Даниил... Ава?!

Он сорвался с места, будто зверь с цепи.Бежал вслепую, сквозь дым и гул, дыхание вырывалось рывками, пот заливал лоб. В груди — ком, в голове — один удар:

"Если кто-то тронет их — я убью."

Ава. Сектор 9.Под землёй, за толстыми бетонными стенами и металлической дверью, она была как в склепе.Здесь не было времени — ни утра, ни вечера. Только серый свет лампы над головой и глухой шум воздуха в вентиляции.Армию забрали. Братья ушли.А её оставили.Оставили, будто ребёнка, которому нельзя знать правду.

Она сидела в углу, на старом армейском пледе, обхватив себя за плечи.Перед ней лежала рация.Чёрная. Безжизненная.Но даже без прикосновений она жила своей жизнью — шипела, трещала, выдавала обрывки голосов. Иногда раздавались крики. Иногда — странный, нечеловеческий смех.Но она не брала её в руки. Не хотела.Потому что больше всего боялась услышать его голос.

Хисын.

Она сжалась сильнее.Почему?..

Зачем он так с ней поступил?Что она ему сделала?Почему он, тот самый, кто гладил её волосы под дождём, теперь...Предал. Унизил. Использовал.

— Разве ты не говорил, что не отпустишь меня?..

Разве это не он держал её руку на мосту, где ветер срывал слова с губ?Разве не он тогда, в ту ночь — дрожащую, хрупкую — целовал её так, будто боялся потерять?

"Ты мне нравишься, Ава..."Она помнила его голос. Тихий.Он говорил, будто стыдился самого себя, будто эти слова были слишком настоящими.Он тогда дрожал.А теперь? Теперь он бросил её, предал, вывернул душу наружу и растоптал.

Что случилось с тем Хисыном? Был ли он вообще?..Или всё было ложью — от самого начала до конца?

Рация снова зашипела.— ...повторяю, сектор один зачищен...— ...подкрепление... чёрт, он сбежал!

Ава закрыла уши ладонями.— Хватит... — прошептала она, голос сорвался. — Просто... хватит.

Слёзы снова текли по щекам, но она их не вытирала.Всё, что осталось от любви — это вонзающиеся занозы воспоминаний.Он поцеловал и предал.Поклялся и уничтожил.

А она — осталась в секторе 9.С рацией, со страхом и с сердцем, которое всё ещё не умело ненавидеть.

Ава вздрогнула.

Рация ожила громким хриплым голосом — не разобрать слов, но что-то в интонации... будто крик победы. Или... радости?Сердце в груди рванулось.Они победили? Так быстро?..Святослав... Тристан... Даниил...

Она вскочила, споткнулась о плед, босыми ногами побежала к люку. Руки дрожали, но кнопка открылась под пальцами, будто ждала этого касания.Металлическая дверь со скрипом сдвинулась в сторону, пропуская резкий свет дневного коридора.

И тут она увидела их.

Не своих.Не Богдановых.Лица чужие. Ровные, гладкие, нечеловечески спокойные.Корейские армейцы. Символы на форме.Их было четверо. Один — с автоматом, другой — с электрошокером, остальные двое двинулись на неё быстро и точно, как обученные машины.

— Что... нет... нет! Подождите! Я своя! Я—

Но никто не слушал.Резкий толчок. Один схватил её за волосы, другой — за руки, выкручивая.Тело рухнуло на холодный пол.Щёку пронзила боль — её вдавили в бетон.

— Пусти! Я — Богданова! Я сестра Святослава! Я... — крик сорвался, когда каблук давил ей на спину.

— Цель обнаружена. Подтвердить. — произнёс один из них, без акцента, чётко, по-корейски.— Живая. Передаём.

Они не слышат. Не понимают.Или... не хотят понять.

Ава вырывалась, но их хватка была беспощадной.На мгновение ей показалось, что это — сон.Кошмар.Слишком нелепо. Слишком жестоко.

Разве не мы побеждали?..Разве не они проигрывали?..

Но Хисын всегда ходил на шаг впереди.Он умел воровать победу у самой смерти.

Ава закричала.Кто-нибудь, услышь её.Но в секторе 9 — глухо.Снова.

Её подняли, как мешок, как ненужную вещь.Как скот.

Ава извивалась, ногти царапали воздух, колени били по телам, она кричала — громко, яростно, голосом зверя, загнанного в угол.

— Отпустите! Суки! Вы не имеете права! Папа убьёт вас! Я—

Хлёсткий удар по лицу.Всё закружилось. В голове вспыхнул свет, как при взрыве.Тело обмякло на секунду — но тут же снова напряглось.

— Тварь... — прохрипела она, и плюнула тому, кто ударил, прямо в глаз.Слюна смешалась с кровью, стекла по его щеке.

Солдат заорал.Что-то на корейском — резкое, дикое.Неразборчиво, но яростно.Как будто он терял контроль.

И в тот же миг — больной укол.

Шприц вошёл резко, точно, как змеиный укус — в шею.

— Н-нет... — прошептала Ава, но язык уже не слушался.

Мир начал расплываться.Контуры стен, лица, лампы — всё утекало в серую водянистую пустоту.Её руки — теперь чужие. Тело — ватное.

Звук стал глухим, будто через стекло.

Она чувствовала, как её несут, слышала далекие шаги, голос в рации...Кто-то звал её имя. Или, может, ей показалось.

Ава...

И тьма.

Теплая, липкая, страшная тьма.

Семь часов спустя.

Сознание возвращалось рывками — через глухой гул в голове, через дрожь в пальцах.Пульсация в висках напоминала удары сердца под кожей.

Где она?

Ава открыла глаза — резкий свет ослепил.Белый потолок. Плавные линии лепнины. Хрустальная люстра — безвкусная, но дорогая.

Она лежала на широкой кровати, с шелковыми простынями, тяжёлыми шторами, заглушающими шум снаружи.Мебель — вся из дерева, блестящая, как зеркало.Золото на ручках. Ковры ручной вязки.Всё было слишком чисто, слишком красиво, словно сцена для спектакля.

Ава медленно села.Голова кружилась, как после литра водки.Во рту — вкус металла и отчаяния.

Она бросила взгляд на дверь —Три замка. Все с ключами, но с внешней стороны.

— Сука, — прошептала Ава, ощущая, как злоба выталкивает страх.

Кто-то хотел посадить её в золотую клетку.Забрать волю, украсив её плен.

Но она уже не та, кем была до этого.Ава медленно встала на ноги, покачнувшись, как зверь после усыпления.В груди всё еще горела боль. И от удара, и от предательства.

— Хисын... ты пожалеешь.

Она подошла к окну.Оно тоже было на замке.На стекле — мелкий логотип компании. Южнокорейской.Она не в России.

И точно не одна.Но ещё жива.И теперь знала: это была не победа. Это была ловушка.И она в ней — трофей. Или наживка.Но не навсегда.

Хисын стоял в дверях, как из фильма —без следа пыток, без излома, без боли.Он был таким же, каким она когда-то его запомнила...И совсем не таким, каким он был в её кошмарах.

Чужой.

Идеально сидящий костюм, будто его гладили часами.Белая рубашка, будто он не участвовал ни в боях, ни в допросах, ни в грязи войны.Волосы — тёмно-красные, насыщенные, словно только из салона.Пирсинг на губе блестел, как лезвие ножа.На шее — татуировка дракона, чёрная, плотная, живая.

Он ухмыльнулся, неторопливо зашёл в комнату,его шаги звучали твердо, уверенно, как у победителя.

— Уже проснулась?

Его голос был мягким, как будто он не приказывал её похитить, как будто не предавал.Таким голосом он шептал ей признания, в те вечера на мосту.

Ава замерла.Словно замороженная.Глаза расширены.Губы дрожат.

— Хисын...? Хисын...Она сделала шаг.Потом ещё один.Будто гипнотизированная.Словно ничего не случилось.Словно в ней всё ещё жила та наивная девочка,что думала: "он просто сломлен, он просто один... он не такой..."

Она дошла до него.Взгляд вверх.На его лицо. На глаза, в которых раньше искала спасение.А сейчас — мрак, глубокий, равнодушный.

И всё равно... её сердце билось — не от страха, а от памяти.

Хисын медленно поднял руку, провёл по её щеке —где ещё остался след удара.

— Ты стала только красивее, — прошептал он.— Жаль, что всё испортилось. Но мы это поправим. Ты ведь... всё ещё моя, правда?

Ава не ответила.Только смотрела.Всё в ней боролось: любовь, предательство, память, унижение, надежда.И в этой войне пока что побеждала тишина.

— Что я тут делаю?.. — выдохнула она едва слышно, голос дрогнул, почти исчез в роскошной тишине комнаты.

В ответ — глухой смешок, словно эхом отозвался от мраморных стен.

Хисын подошёл ближе,его шаги тяжёлые и неторопливые, как у хищника, не боящегося, что жертва убежит.Он встал вплотную,одной рукой приобнял за талию,другой — коснулся её щеки, нежно, почти ласково,именно так воспитывают страх — в обманчивой доброте.

— Тише... тише, мышонок, — прошептал он, его губы почти касались её уха.— Мы на острове Хондо. Посреди океана. Тебя тут никто... не найдёт.

Он сделал паузу, улыбка на его лице становилась шире,но эта улыбка не имела ничего общего с теплом.Она была злой, победной, обнажающей хищника под кожей любимого человека.

— Мы будем жить свою лучшую жизнь. Ты и я...Он провёл пальцем по её губам,— Да, моя любовь?

Ава застыла.Мороз пробежал по позвоночнику.Он называл её "любовь", но в его голосе не было любви.Была власть. Одержимость.Была игра, в которой она снова и снова — пешка.

Её глаза расширились, когда его ухмылка действительно испугала.В ней было обещание:"Ты моя. И тебе отсюда не уйти."

И в этот миг Ава поняла — он не просто изменился.Он — стал чудовищем.

— Тебе нужно перестроить своё время... — выдохнул он, с такой нежностью, что это уже звучало угрожающе.

Он провёл рукой по её волосам, откидывая прядь за ухо.— Я даже позаботился о тебе, — продолжил он, поворачиваясь к шкафу.Его движения были медленные, контролируемые, как будто он наслаждался каждой секундой.

Он открыл шкаф — и там, рядом с дорогими платьями, сшитыми на заказ,на вельветовой подушечке лежал ошейник.Тонкий, кожаный, инкрустированный — как ювелирное украшение,только не для шеи... человека.

— Ты ведь любишь красиво одеваться, правда? — его голос был почти шепотом,но в этой тишине он звучал громче выстрела.

Он взял украшение в руки, повернул его так, чтобы блестящая застёжка запела при свете.— Смотри... какой милый ошейник, — он приблизился, наклоняясь к ней.

— Верно?

Ава не ответила.Её дыхание сбилось.Она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.Это не был подарок.Это был символ.

Символ того,что теперь — она принадлежит ему.Как вещь. Как трофей.Как что-то, что больше не имеет воли.

Но внутри неё что-то сжалось.Где-то под паникой и ужасомтлела искра.

Он подошёл вплотную, и в тишине слышно было, как щёлкнул металл —застёжка ошейника открылась у него в пальцах,а другой рукой он мягко, но с силой коснулся её шеи.

— Можно? — спросил он, хотя в этом слове не было выбора.Оно звучало, как издевка. Как игра в любезность, которой не существует.

Ава не ответила.Лицо мраморное. Губы сжаты.В глазах — не страх. Ярость.

— Не хочешь говорить? — он усмехнулся,и его пальцы сцепились сзади на шее, застёжка щёлкнула,и ошейник сел на кожу, как клеймо.

Ава вздрогнула.Словно не кожу, а гордость прожгли насквозь.

— Вот так, теперь ты моя. Официально.Он отошёл, оценивающе посмотрел на неё с расстояния,словно художник, довольный мазком на холсте.

— Ты думала, что можешь исчезнуть, убежать от меня? —он сел на кресло, закинув ногу на ногу,и вдруг глаза его сверкнули льдом.— Ты — моя слабость. И моя сила. И теперь я вырву из тебя всё,что сделало тебя свободной.

Ава стояла, не двигаясь.Ошейник чуть тянул шею. Сердце билось в ушах.Каждая клетка тела кричала: сопротивляйся.Но разум понимал — пока рано. Пока — играй. Живи. Жди.

— Ты ничего не знаешь, Хисын, — наконец выдохнула она,спокойно, глухо.— Ты думаешь, что победил. Но ты даже не начал проигрывать.

Он усмехнулся.— Какая дерзость. Я обожаю это в тебе.Он встал, подошёл, наклонился к самому уху.— Покажи мне, как ты ломаешься. Медленно.