Свет в темноте, Часть 75

Воздух в спальне был наполнен тишиной, но это была не та гнетущая тишина, к которой я привыкла за последние годы. Она была теплой, живой, наполненной его дыханием и ритмом моего собственного сердца, которое наконец-то билось спокойно. Мы стояли посреди комнаты, и внезапная бытовая проза ситуации накрыла нас с головой.

— Тебе нужно что-то на ночь, — сказала я, отводя взгляд к комоду. — У Луки тут кое-что есть. Он иногда остается после своих ночных вылазок. — Я открыла нижний ящик и достала сложенные темные спортивные штаны и простую черную футболку. — Надеюсь, подойдут.

Доменико взял одежду, и в его глазах мелькнула та самая ухмылка, которая сводила меня с ума.

— Одежда брата моей девушки. Звучит как начало плохого анекдота.

— А кто сказал, что я твоя девушка? — парировала я, поднимая бровь.

— Ты сама, полчаса назад, на диване, — он сделал шаг ближе. — Или я что-то неправильно понял?

Я отступила, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Чтобы скрыть смущение, я повернулась к шкафу.

— Я...я пойду в душ. Паста, знаешь ли, пахнет чесноком.

Он рассмеялся, низкий и бархатный смех, от которого по спине пробежали мурашки.

— Помню, в прошлый раз, когда ты сказала, что идешь в душ, чтобы смыть запах еды, ты... — он не договорил, но его взгляд закончил фразу за него. Полный намеков и воспоминаний о той ночи, три года назад, когда мы только начинали, и каждый шаг был полон огня и неуверенности.

— На этот раз все будет иначе, — заявила я, пытаясь сохранить серьезность, но чувствуя, как углы губ предательски ползут вверх. — Ты ведешь себя прилично.

— Я всегда приличен, — он сказал это с таким невозмутимым видом, что я не выдержала и фыркнула.

Он сделал выпад, чтобы схватить меня за талию, но я была начеку. Я отпрыгнула с визгом, который больше походил на сдавленный смех, и бросилась в ванную, захлопнув дверь и повернув замок.

— Нечестно! — донесся его голос из-за двери, но в нем слышалось веселье.

— Все честно в любви и войне, Марчелли! — крикнула я в ответ, прислонившись спиной к прохладной деревянной поверхности и закрывая глаза.

Я стояла так несколько секунд, слушая, как он что-то бормочет с другой стороны, а потом его шаги затихли. Он оставил меня в покое. И в этой мысли была странная, сладкая новизна. Спустя три года кто-то ждал меня за дверью ванной. Не Тень, ворчащий из-за закрытой двери, а он. Доменико. Мой...мой Доменико.

Я быстро разделась и забралась под струи горячей воды. Мыло с запахом лаванды и ванили, мое любимое, заполнило паром воздух. Я мылась, и улыбка не сходила с моего лица. Я мыла волосы, представляя, как он, наверное, сейчас переодевается в одежду Луки. Эта картина была одновременно настолько абсурдной и настолько желанной, что я снова рассмеялась, и смех смешался с шумом воды. Мы были двумя осколками сломанного мира, которые наконец-то нашли друг друга и пытались сложиться в новую, причудливую, но целостную картинку.

Я вытерлась большим пушистым полотенцем, закутавшись в него с головы до ног, и только тогда до меня дошло. Одежда. Чистая одежда для сна осталась в спальне. В спешке, спасаясь от его объятий, я забыла ее взять.

— Черт — прошептала я, глядя на свою отражение в запотевшем зеркале. Щеки были розовыми от горячей воды, глаза сияли. Я не могла выйти к нему в одном полотенце. Это было бы...слишком. Слишком быстро. Слишком откровенно после всего, что было. Но и сидеть тут тоже не хотелось.

Собрав всю свою храбрость, я приоткрыла дверь и, крепче закутавшись, проскользнула в спальню.

Он стоял спиной ко мне у полок с моими книгами, рассматривая корешки. На нем были те самые штаны Луки, и они сидели на нем...хорошо. Слишком хорошо. Футболка обтягивала его широкие плечи и спину. Он был здесь. В моей спальне. Как будто так и должно было быть.

Я попыталась проскользнуть к шкафу незаметно, но пол скрипнул. Он обернулся. Его взгляд скользнул по мне, с головы до ног, закутанной в белое полотенце, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я помнила так хорошо. Но в этот раз в нем не было нетерпения или требования. Было теплое, почти благоговейное восхищение.

Я, стараясь сохранять невозмутимость, подошла к шкафу и открыла дверцу, делая вид, что полностью поглощена выбором одежды. Я достала свои самые обычные, хлопковые пижамные штаны с рисунком котов и простую белую майку. Потом, поколебавшись, потянулась за нижним бельем — простое черное бра и трусики. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на открытых плечах, на линии ног ниже полотенца. Кожа под его взглядом горела.

И тут я не услышала, а почувствовала его приближение. Он подошел сзади совершенно бесшумно. Его руки мягко, но неотвратимо обвили мою талию поверх полотенца. Я замерла, держа в руках свою одежду. Он прижался к моей спине, и я почувствовала тепло его тела через тонкую ткань футболки. Он наклонился, и его губы коснулись моего плеча, чуть выше линии полотенца. Легко, как перышко.

— Кассандра, — прошептал он, и его дыхание было горячим на моей коже. Он вдохнул запах моих влажных волос, шеи, смешавшийся с ароматом лаванды от геля для душа. — Ты пахнешь...домом. Я так по тебе скучал. По этому. По твоему запаху. По тому, как ты уворачиваешься. По всему.

Его губы скользнули чуть выше, к основанию шеи, оставляя влажный, горячий след. По моей спине пробежала дрожь, знакомое и давно забытое тепло разлилось по низу живота, пульсируя между ног. Это было чувство, которое я старательно вытравливала из памяти все эти годы — чувство полной, абсолютной принадлежности ему и одновременно власти над ним. Его руки лежали на моем животе, большие пальцы нежно водили по полотенцу.

Я откинула голову назад, на его плечо, позволяя ему продолжать, позволяя себе чувствовать. Мои пальцы разжались, и одежда, которую я держала, мягко упала на пол.

— Я тоже скучала, — выдохнула я, и это была чистая правда. — Боже, как же я скучала, Доменико.

Он повернул меня в своих объятиях, чтобы посмотреть в глаза. Его темные глаза были бездонными, полными такого обожания и такой боли, что у меня перехватило дыхание. Он медленно наклонился, его губы уже были так близко...

И в этот момент я собрала всю свою волю в кулак. Я не хотела, чтобы все произошло вот так, сгоряча, в порыве эмоций. Я хотела, чтобы у нас было время. Чтобы все было правильно.

Я ловко присела и выскользнула из его объятий, как тогда в прихожей. Его руки повисли в воздухе, а на его лице застыло удивление.

— Нет, нет, нет, — сказала я, поднимая с пола свою одежду и прижимая ее к груди, как щит. Я отступила на пару шагов, и на моем лице расплылась широкая, торжествующая улыбка. — Сначала — правила. А правила гласят: сначала — сон. Ты же сам сказал.

Он смотрел на меня, и сначала в его глазах было разочарование, но потом оно сменилось тем самым, знакомым до боли, хищным интересом и уважением. Он понимал. Он всегда понимал меня.

— Играешь с огнем, Коста, — сказал он, но ухмыльнулся.

— А ты думал, со мной будет легко? — я бросила ему вызов взглядом и, развернувшись, снова скрылась в ванной, на этот раз чтобы переодеться.

Я заперла дверь, прислонилась к ней и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в коленях и бешеный стук сердца. Я посмотрела в зеркало. На моей шее, чуть выше ключицы, алело небольшое, но отчетливое красное пятно. След его губ. Метка. Я провела по нему пальцами, и по телу снова пробежала волна жара. Это было одновременно и смущающе, и безумно приятно.

Я медленно надела свое нижнее белье, потом пижаму, чувствуя, как простая хлопковая ткань успокаивает разгоряченную кожу. Я посмотрела на свое отражение. Женщина в простой пижаме, с мокрыми волосами и счастливой, глупой улыбкой на лице. И красным пятном на шее. Я была счастлива. По-настоящему, безоговорочно счастлива.

Я достала свой увлажняющий крем и начала втирать его в руки, вдыхая его легкий цветочный аромат. Я улыбалась своему отражению, как полная дурочка. Потом погасила свет и вышла из ванной, готовая наконец лечь спать. Рядом с ним. И на этот раз ничто не могло нас разлучить.

Я вернулась в спальню, и сердце мое сжалось от такой обыденной и такой прекрасной картины. Доменико лежал на моей кровати, прислонившись спиной к подушкам, а Тень, мой своенравный черный кот, который обычно на дух не переносил чужаков, устроился у него на груди и методично терся мордой о его подбородок, громко мурлыча. Доменико одной рукой нежно чесал его за ухом.

— Похоже, ты не единственный, кто меня ждал, — сказала я тихо, подходя к кровати.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах отразилось то же умиротворение, что и у меня на душе.

— Он пришел проверять нового человека на территории. Думаю, я прошел проверку.

Я легла рядом с ним, с другой стороны, оставив гореть только мягкий свет настольной лампы. Он протянул руку, и я взяла ее, сплетая наши пальцы. Тень, удовлетворенный вниманием, спрыгнул с кровати и удалился, гордо подняв хвост.

Мы лежали в тишине, слушая, как тикают часы и как завывает ветер за окном. Это молчание было другим — не напряженным, а глубоким, доверительным. И в этой тишине он заговорил. Сначала просто глядя в потолок.

— Касс...мне нужно сказать тебе кое-что. То, о чем я даже сам не мог думать все эти годы.

Я повернулась на бок, чтобы видеть его лицо. Оно было серьезным, почти суровым.

— Я слушаю.

— Я...я никогда не планировал этой мести. Не в том смысле, в каком это потом вышло. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я любил тебя. Так же сильно, как и ты меня. А потом... потом в голове что-то переклинило. Как будто я сошел с ума.

Он закрыл глаза, и его пальцы сжали мои чуть сильнее.

— Мне начали сниться сны. Каждую ночь. Маттео...отец...их похороны. Я видел их лица. А потом...мои ребята, те, кто был близок с Маттео, начали шептаться. Говорить, что я забыл о долге. Что Коста должны заплатить. И я...слушал. Я создавал этот план, этот дурацкий, жестокий план, но в глубине души всегда сомневался. А потом... — его голос сорвался, — потом были очередные поминки по отцу и брату. В один день. И это...это меня добило. Что-то во мне сломалось окончательно.

Он открыл глаза и посмотрел на меня, и в них была такая неприкрытая боль, что мне захотелось обнять его и никогда не отпускать.

— В тот день...тот день, когда я... — он не мог выговорить «предал тебя», — ...когда я сделал тебе больно. Я был пьян. Не просто выпил для храбрости. Один из моих людей, тот, кто больше всех настаивал на мести, подсунул мне выпивку. Позже, уже когда все случилось, я выяснил...там были наркотики. Какой-то психотропный коктейль. Я был не в себе. Я едва помнил, что говорю и что делаю. А потом...потом мне пришлось обходить официальное обследование, потому что я не мог допустить, чтобы эта дрянь осталась в моих анализах. И когда туман прошел я понял, что натворил. И я понял, что ты никогда меня не простишь. И это знание...оно добило меня окончательно.

Он выдохнул, и все его тело обмякло, будто он скинул с плеч неподъемную ношу, которую тащил годами.

Я слушала, и мир вокруг меня переворачивался. Вся моя боль, вся ярость, все эти годы ненависти...у них была другая причина. Не его холодная, расчетливая жестокость, а чужая манипуляция, боль, доведшая его до предела, и химия, лишившая его рассудка. Это не оправдывало его. Ничто не могло оправдать тех слов, той боли. Но это...объясняло.

Слезы текли по моим щекам беззвучно. Я не рыдала. Я просто плакала от осознания всей чудовищной несправедливости, которая сломала нас обоих.

— Почему ты не сказал мне тогда? — прошептала я, мои пальцы сжимая его руку. — Хотя бы позже? Почему?

— Потому что я был трусом, — его голос был полон горькой самоиронии. — Потому что стыд был сильнее. Потому что я видел в твоих глазах ненависть, и думал, что заслужил ее. И...потому что часть меня, та самая, что сошла с ума, верила, что так и должно быть. Что мы не имеем права на счастье, пока не отомстим.

Я поднялась на колени рядом с ним и взяла его лицо в свои ладони, заставляя его смотреть на меня.

— Слушай меня, Доменико Марчелли, — сказала я, и мой голос дрожал, но был твердым. — То, что случилось...это был кошмар. Для нас обоих. Но тебя...тебя буквально отравили. И твоим горем манипулировали. Мы оба стали жертвами. Сначала твоего отца и моего, которых стравили. Потом — тех, кто стравил нас.

Я провела большими пальцами по его скулам, смахивая невидимые слезы.

— Я не говорю, что мне не было больно. Ты сломал мне сердце. Но теперь...теперь я понимаю, что и твое было разбито вдребезги. Не только мной. Всеми.

Он смотрел на меня с таким изумлением, такой надеждой, что у меня сжалось сердце.

— Ты...ты прощаешь меня? — он прошептал, и в его голосе слышалось непереносимое напряжение.

— Я не могу просто взять и стереть ту боль, — честно сказала я. — Но я понимаю. И я верю тебе. И я...я отпускаю это. Потому что иначе это убьет нас. Оно уже почти убило. Я хочу смотреть вперед. С тобой.

Он потянулся ко мне и прижал меня к себе так сильно, как будто боялся, что я исчезну. Его лицо уткнулось в мое плечо, и я чувствовала, как все его тело дрожито от сдерживаемых эмоций. Я обняла его, гладя по спине, по волосам.

— Мы будем залечивать эти раны вместе, — прошептала я ему в ухо. — Все. И твои, и мои. Больше никаких секретов. Никакой лжи.

Он кивнул, не отпуская меня. Мы лежали так еще долго, пока его дыхание не стало ровным, а дрожь не утихла. Он не плакал. Он просто держался за меня, как за спасительный якорь.

Когда он наконец отпустил меня, его лицо было спокойным. По-настоящему спокойным, впервые с тех пор, как я его помнила.

— Спасибо, — он прошептал. — За то, что выслушала. За то, что...все.

— Спи, — мягко сказала я, укладываясь рядом и натягивая на нас одеяло. — Просто спи. Я никуда не уйду.

Я выключила свет, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь слабым светом луны из окна. Он обнял меня за талию и притянул к себе, прижимаясь спиной к его груди. Его дыхание было ровным и теплым у меня в затылке.

И в этой тишине, в этой темноте, с его объятиями вокруг меня, я впервые за долгие годы почувствовала, что раны действительно могут заживать. И что наше сломленное прошлое больше не имеет над нами власти. У нас было будущее. И мы шли в него вместе, неся свои шрамы, но больше не позволяя им управлять нашей жизнью.

Я проснулась от того, что кто-то играет прядью моих волос. Сон был глубоким и безмятежным, первым по-настоящему спокойным сном за долгие годы. Я медленно открыла глаза. Комната была залита мягким утренним светом, пробивавшимся сквозь шторы. Доменико лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. В его пальцах была завита прядь моих волос, и он нежно перебирал ее.

— Доброе утро, — прошептал он, и его голос был низким, немного хриплым от сна. В его глазах не было ни тени вчерашней боли, только спокойная, глубокая нежность.

— Уже утро? — я потянулась, как кот, чувствуя каждую мышцу, приятно расслабленную после долгого сна. — А ты давно не спишь?

— Нет. Просто смотрел. Боялся, что ты исчезнешь, если закрою глаза.

Я улыбнулась и потянулась к нему, обвивая его шею руками. 

— Я никуда не денусь. Это уже официально.

Он наклонился и поцеловал меня. Это был нежный, ленивый, утренний поцелуй, полный вкуса сна и обещания нового дня. Когда мы разомкнули губы, я прошептала ему в губы.

— У тебя ужасное утреннее дыхание.

Он фыркнул и щекочущим поцелуем прошелся по моей шее, заставляя меня взвизгнуть и отползти к краю кровати. 

— А у тебя прекрасное! Пахнет котом и шампунем!

— Это Тень виноват! — засмеялась я, пытаясь отбиться от него. Мы немного поборолись, как дети, заливаясь смехом, пока я не оказалась прижатой к матрасу, а он не навис надо мной, все так же ухмыляясь.

— Сдаешься? — спросил он, его нос почти касался моего.

— Ни за что!

— Тогда мне придется применить крайние меры, — он снова принялся целовать мою шею, щекоча губами и дыханием, и я бессильно забилась в истерическом смехе, сдаваясь.

Наконец мы выбрались из кровати. Тень тут же материализовался под ногами, громко требуя завтрака.

— Похоже, у нас иждивенец, — констатировал Доменико, глядя на кота, который терся о его голени.

— А ты думал, будет легко? — я подала ему пачку корма. — Вот, познакомься с частью моего быта.

Я наблюдала, как этот грозный Доменико Марчелли, босой и помятый, с серьезным видом насыпает корм в кошачью миску, и сердце мое таяло. Он поставил миску на пол, и Тень с достоинством приступил к трапезе.

— Музыки хочешь? — спросила я, включая на своем телефоне легкий, акустический плейлист. Звуки гитары и спокойного вокала наполнили кухню.

Я начала готовить завтрак — яичницу с помидорами, кофе. Доменико встал рядом, помогая нарезать хлеб для тостов. И вот, под одну особенно нежную мелодию, он положил нож, повернул меня к себе и обнял за талию.

— Танец? — предложил он просто.

— С тобой? С тобой я, кажется, только и делаю, что танцую, — усмехнулась я, но обняла его за шею.

Мы медленно кружились посреди моей кухни, под звуки музыки, в луче утреннего солнца. Не было никакого пафоса, никакой страсти вальса, как на том злополучном балу. Была просто радость. Легкость. Он прижимал меня к себе, его подбородок касался моей головы, и я чувствовала, как он улыбается.

— Знаешь, я мог бы привыкнуть к этому, — прошептал он мне в волосы.

— К чему? К тому, чтобы быть личным поваром и танцором для Доменико Марчелли?

— К этому, — он сделал широкий жест рукой, не отпуская меня, словно охватывая всю кухню, кота, музыку и нас. — К такому утру. К такой жизни.

— Это можно устроить, — я подняла голову и поцеловала его в уголок губ. — При условии, что ты будешь мыть посуду.

— Идет, — он легко согласился и крутанул меня, заставив взвизгнуть от неожиданности.

Мы продолжили готовить, уже танцуя — он подходил к плите помешать яичницу, я, напевая, наливала кофе. Мы болтали о всякой ерунде, смеялись над какими-то старыми воспоминаниями, и он то и дело шептал мне на ухо какие-то глупости, от которых у меня горели щеки.

Наконец мы сели за стол. Еда была простой, но казалась самой вкусной на свете. Мы ели, пили кофе, и наши ноги под столом переплетались.

И вот, отпивая кофе, Доменико с загадочной улыбкой достал телефон.

— Джиа выложила кое-что интересное. Похоже, мы не единственные, у кого бурно прошел вечер.

Он показал мне экран. Это был скриншот из соцсетей. На нем были Лука и Джиа. Они стояли на какой-то ночной улице, под фонарем, и целовались. Искренне, страстно, забыв обо всем на свете. А в руке у Джиа был огромный, немного помятый букет...из подсолнухов.

Я всплеснула руками.

— Боже мой! Лука и...подсолнухи? Он ненавидит цветы! Говорит, от них чихает!

Доменико залился смехом.

— А Джиа, кажется, обожает подсолнухи. И, судя по всему, она его убедила. Или он просто потерял голову. Как и мы все, похоже.

Мы еще долго смеялись над этой картиной, представляя себе гордого и брутального Луку с охапкой ярко-желтых цветов.

— Знаешь, — сказала я, утирая слезу смеха, — если бы кто-то сказал мне несколько месяцев назад, что наши семьи не просто помирятся, а еще и...переплетутся вот таким образом, я бы покрутила пальцем у виска.

— Мир сошел с ума, — согласился Доменико, все еще ухмыляясь. — Но, черт возьми, я не жалуюсь.

Потом его взгляд стал серьезнее. Он отложил телефон и взял мою руку.

— А о чем ты мечтаешь, Касс? Теперь, когда...когда все плохое позади. Ну, или почти позади.

Я задумалась, смотря на наши сплетенные пальцы.

— Я...я хочу просто пожить. Без оглядки. Может, съездить куда-нибудь. Туда, где никто не знает ни Коста, ни Марчелли. Где мы будем просто Кассандра и Доменико. Может, к морю.

— К морю, — он повторил за мной, и в его глазах вспыхнула мечтательность. — Я мог бы к этому привыкнуть. Лежать на песке. Слушать, как шумит вода. Смотреть на тебя.

— А потом, — продолжила я, увлекаясь, — может быть...когда-нибудь...мы могли бы подумать о чем-то большем. О своем деле. Настоящем, легальном. Чтобы у нас было что-то...наше. Без теней прошлого.

Он смотрел на меня с таким обожанием, что у меня перехватило дыхание.

— Любое дело с тобой будет самым лучшим, — сказал он просто. — Я готов. На все.

Мы сидели так еще долго, допивая остывший кофе и строя планы. Воздух был наполнен запахом кофе, яичницы и нашего общего счастья. За окном светило зимнее солнце, а в моей маленькой кухне царило лето. И я знала — что бы ни случилось дальше, мы справимся. Вместе.

(тгк https://t.me/nayacrowe.)