Доменико. Тишина после бури, Часть 74

Свет в окне сменился с черного на свинцово-серый, затем на блекло-желтый. Прошло шесть часов. Шесть вечностей. Я сидел на том же пластиковом стуле. Каждая минута растягивалась в пытку. Внутри была выжженная пустыня. Все эмоции — страх, ярость, надежда — сгорели, оставив после себя лишь онемение и однообразный, назойливый гул в висках.

Ренато сидел напротив. Он не проронил ни слова за все это время. Он просто сидел, уставившись в пол, его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Иногда он закрывал глаза, и его лицо искажалось гримасой такой глубокой, безмолвной муки, что мне становилось не по себе. В эти моменты я забывал, что он — Ренато Коста, Железный Дон, мой  когда-то заклятый враг. Я видел лишь отца, переживающего за своего ребенка. И в этой боли мы были равны.

Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же. Ее лицо в свете огня. Хрупкость ее тела на моих руках. Слова, которые я шептал ей, не зная, слышит ли она. Я прокручивал в голове каждый наш разговор, каждый взгляд, каждое прикосновение за последние дни. Это было все, что у меня оставалось. Топливо для угасающей надежды.

И вот, наконец, дверь в операционную открылась. Врач, мужчина лет пятидесяти в зеленом халате, снял хирургическую маску. Его лицо было уставшим, но спокойным.

Мы с Ренато поднялись одновременно. Ноги затекли и одеревенели, но я даже не почувствовал этого. Сердце заколотилось где-то в горле, сжимая его так, что я не мог издать ни звука. Я только смотрел на врача, пытаясь прочесть ответ в его глазах.

Ренато нашел силы заговорить первым. Его голос был хриплым от многчасового молчания.

— Доктор? Как она?

Врач кивнул, и по его лицу пробежала тень улыбки.

— Самое страшное позади. Операция прошла успешно.

Из моей груди вырвался сдавленный, непроизвольный звук, не то вздох, не то стон. Ноги на мгновение подкосились, и я едва устоял, схватившись за спинку стула. Ренато закрыл глаза, и его плечи опустились, будто с них сняли многолетнюю тяжесть.

— Скажите подробнее, — попросил я, заставляя свои легкие работать.

— Закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение тяжелой степени, — начал доктор, и его слова падали, как камни, но уже не такие страшные, как могло бы быть. — Вдавленный оскольчатый перелом теменной кости. Была субдуральная гематома — скопление крови между мозгом и черепом. Мы ее удалили, остановили кровотечение. Спина, ребра — ушибы, но переломов, слава богу, нет. Множественные ссадины, гематомы.

Он сделал паузу, глядя на нас серьезно.

— Сознание она еще не восстановлено. Это нормально после такой травмы и наркоза. Сейчас главное — избежать отека мозга и инфекции. Следующие двадцать четыре часа — самые критичные. Но...прогноз осторожный, но благоприятный. Мозговая деятельность стабильна. Она борец. Это чувствуется.

«Она борец». Эти слова прозвучали для меня как самый большой комплимент и как самое страшное напоминание. Да, она боролась. За своих. До последнего.

— Мы можем...увидеть ее? — спросил Ренато, и в его голосе слышалась неуверенность, несвойственная ему.

— На несколько минут. Только тихо. Она в палате интенсивной терапии, под наблюдением. Она будет спать.

Мы кивнули, как два послушных школьника, и последовали за врачом по стерильному, ярко освещенному коридору.

Он открыл дверь в палату. Воздух пахло антисептиком и тишиной. Она лежала на белой кровати, казавшейся огромной по сравнению с ее хрупкой фигурой. Голова была забинтована. Лицо — бледное, почти прозрачное, в синяках и царапинах. Из носа шли тонкие трубки, подающие кислород. К пальцу был прикреплен датчик пульса, который отстукивал на мониторе неспешную зеленую линию. Этот звук стал для меня самым прекрасным в мире.

Ренато подошел первым. Он остановился у кровати, смотря на дочь, и его могучее тело, казалось, съежилось. Он молча протянул руку и осторожно, одним пальцем, коснулся ее неповрежденной щеки. Это длилось всего секунду. Затем он отошел, давая мне место.

Я подошел и сел на стул у кровати. Я не мог оторвать от нее глаз. Она дышала ровно, глубоко. Под повязкой я угадывал контур ее бровей Она была здесь. Живая. Целая.

Я не знал, сколько мы так просидели. Ренато стоял у окна, глядя на просыпающийся город.

— Вам нужно ехать, — тихо сказал я, не поворачиваясь. — Ваша жена. Она, наверное, с ума сходит от беспокойства. Она нуждается в вас.

Ренато обернулся. Он посмотрел на меня, потом на Кассандру.

— А ты?

— Я останусь. Напишу, когда она очнется.

Он молча кивнул. Не было нужды в лишних словах. Он подошел еще раз, наклонился и на мгновение прикоснулся губами ко лбу дочери. Потом, тяжело ступая, вышел из палаты.

Дверь закрылась. Я остался с ней наедине. Тишину нарушал лишь ровный гул аппаратуры и ее спокойное дыхание.

Я осторожно, боясь потревожить капельницу, взял ее руку в свою. Ее пальцы были холодными. Я согревал их в своих ладонях, гладя большим пальцем ее костяшки.

— Все хорошо, — начал я шептать, склонившись над ней. — Все позади. Ты в безопасности. Ты была невероятной. Ты спасла многих сегодня. — Я замолчал, глотая комок в горле. — Но больше никогда так не делай, поняла? Я не переживу этого снова.

Я говорил ей о том, какая она сильная. О том, как я испугался. О том, что нашел ее. Я благодарил ее. За то, что держалась. За то, что она жива.

Позже я вышел и нашел того же врача. Поблагодарил его еще раз, не скупясь на слова. Затем, глядя ему прямо в глаза, сказал:

— Я остаюсь с ней на ночь. Здесь. В палате.

Доктор хотел было возразить, что это против правил, но встретился с моим взглядом. Он что-то прочел в моих глазах — не просьбу, а твердое, непоколебимое решение. Он вздохнул.

— Хорошо. Но тихо. И не мешать медсестрам.

Я кивнул и вернулся в палату. Придвинул стул еще ближе, так чтобы сидеть, положив голову на край кровати рядом с ее рукой. Я не отпускал ее пальцы. Их холодок был единственной нитью, связывающей меня с реальностью.

Я смотрел на ее грудь, ритмично поднимающуюся под тонкой больничной простыней, слушал ровный писк монитора. Картины прошедшего дня проносились перед глазами — огонь, дым, ее безжизненное тело в руинах. Но теперь они были лишены своей разрушительной силы. Потому что здесь, сейчас, она дышала. Она была жива.

Усталость, которую я отгонял все эти часы, накрыла меня с головой. Она была тяжелой, теплой, как одеяло. Глаза сами собой закрывались. Я чувствовал, как погружаюсь в сон, все еще держа ее руку в своей. Последней моей мыслью перед тем, как сознание окончательно отключилось, была простая, ясная, как тот самый зеленый ритм на мониторе, уверенность:Все будет хорошо. Мы справимся. Вместе.

Я провалился в тяжелый, безсознательный сон, где огонь и обломки смешивались с ровным писком аппаратуры. Вдруг сквозь эту муть пробилось что-то теплое и реальное. Легкое, едва ощутимое движение в моей руке. Слабое сжатие.

Я резко открыл глаза. Голова была тяжелой, шея затекла. Я все еще сидел, склонившись над кроватью. И увидел ее.

Ее глаза были открыты. Стеклянные, мутные от наркоза и слабости, но открытые. Она смотрела на меня. И ее пальцы, те самые, что я согревал всю ночь, слабо, но осознанно сжимали мою ладонь.

Сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что зарябило в глазах. Я не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел, боясь, что это мираж, что я все еще сплю.

— Доменико... — ее голос был тихим, хриплым шепотом, едва слышным над гулом аппаратуры. Но он был. Настоящий.

Я поднял ее руку к своим губам и прижался к ней, закрыв глаза. Чувствуя, как по щеке катится предательская влага. Я не мог это остановить.

— Ты здесь, — прошептал я в ее кожу. — Ты здесь

Она слабо кивнула, и ее веки снова начали смыкаться от усилия.

— Не спи, — мягко попросил я, проводя большим пальцем по ее костяшкам. — Хоть минутку. Дай мне знать, что ты меня слышишь.

Она снова открыла глаза, и в их мути появилась искорка осознания. 

— Голова...болит.

Я не отпускал ее руку, пока другой нажал на кнопку вызова медсестры. Потом, не отрывая от нее взгляда, набрал сообщение Луке и Ренато: «Очнулась. В сознании. Говорит. Все хорошо.» Отправил и отложил телефон. Все остальное могло подождать.

Врач, пришедший на осмотр, подтвердил: самое страшное позади. Сотрясение, но мозговая деятельность в норме, отека нет. Восстановление будет полным. Ориентировочно, через пару недель, если все будет стабильно, ее выпишут. Он ушел, оставив нас одних.

Мы почти не разговаривали. Она была слишком слаба. Я просто сидел, держа ее руку, а она смотрела на меня. Ее взгляд был уставшим, но ясным. В нем читались вопросы, которые она пока не могла задать, и тихая благодарность. Мои пальцы сами находили дорогу, то поглаживая ее руку, то осторожно поправляя прядь волос, выбившуюся из-под повязки. Я не говорил о своем страхе. О том, как молился. О том, что готов был умереть там, в огне, лишь бы не жить без нее. Для этого было еще рано. Сейчас важно было просто быть рядом. Дать ей понять, что она в безопасности. Что я никуда не уйду.

Время в больнице текло по-своему, медленно и размеренно. Прошла неделя. Две. Я приходил к ней каждый день, как на работу. Проводил у ее кровати часы, читая ей, рассказывая новости, или просто молча сидя, пока она дремала.

Дела не ждали. Порты Коста лежали в руинах. Орсини, словно призрак, испарился, почуяв, что его идеальный план дал трещину. С ним еще предстояло свести счеты, но сейчас он отступил. Варгасы...их могуществу пришел конец. Выяснилось, что сам Виктор Варгас погиб под обломками того самого терминала. Его империя рассыпалась, как карточный домик.

И я сделал то, что еще несколько недель назад показалось бы мне немыслимым. Я бросил ресурсы Марчелли на помощь Коста. Деньги, люди, логистика. Я стал буфером между Ренато и теми, кто почуял слабину и захотел поживиться. Мы не говорили об этом вслух. Не было договоров или союзов. Было простое, молчаливое понимание: наши судьбы связаны. Навсегда.

Лука и родители были постоянными гостями в ее палате. Сначала атмосфера была натянутой, но видя, как она поправляется, как я рядом, лед постепенно таял. Особенно у ее матери. Она смотрела на меня с тихой, смиренной благодарностью.

И вот настал тот день. День выписки. Я ждал ее на улице, прислонившись к своей машине. Было холодно, по-зимнему ясно. Солнце слепило глаза, отражаясь от снега, но ветер все еще был колючим. Я нервничал, как мальчишка, теребя ключи в кармане.

Дверь больницы открылась, и она вышла. Опираясь на руку медсестры, но своим ходом. На ней было простое теплое пальто. Она выглядела...хрупкой, но не сломленной. Она сделала несколько шагов, увидела меня, и по ее лицу расплылась та самая, редкая, настоящая улыбка, ради которой стоило дышать.

Я выпрямился и пошел навстречу.

— Не беги, — сказал я, подходя. — Никуда мы не спешим.

— Я в порядке, — она улыбнулась шире, и в ее глазах плясали знакомые чертики. — Просто...немного шатает.

Я открыл ей дверь, помог сесть в прогретый салон, пристегнул ремень, как будто она была сделана из хрусталя. Пальцы на мгновение задержались на ее плече, ощущая реальность ее через ткань пальто.

Мы поехали. Сначала молча. Она смотрела в окно на проплывающий город, будто видя его впервые.

— Спасибо, — тихо сказала она, не поворачивая головы. — За все. За то, что нашел меня. За то, что был рядом.

— Не за что, — я покачал головой, глядя на дорогу. — Больше никогда не заставляй меня так пугаться. Договорились?

— Постараюсь, — она усмехнулась.

Мы говорили о пустяках. О том, как Тень, ее кот, свирепствовал без нее дома. О том, что Хлоя засыпала ее безумными идеями для свадьбы. Было легко. Просто.

И тогда, когда я уже сворачивал на ее улицу, она сказала спокойно и четко:

— Доменико...приходи сегодня вечером. Ко мне. Поужинаем. Только...чтобы поговорить.

Мое сердце пропустило удар, а затем заколотилось в новом, странном ритме. Это было не просто предложение. Это был шаг. Ее шаг. После всего, что было между нами, после боли, предательств и этой недавней трагедии, она приглашала меня в свой дом. Не в нейтральную зону, не в общественное место. К себе.

Мысленно я перебрал все свои вечерние планы — срочные отчеты, встречи с капо, анализ новых данных по Орсини. Все это померкло перед одной-единственной фразой. Приходи сегодня вечером.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я хотел. — Во сколько?

— В семь. Я...что-нибудь приготовлю.

Я не мог представить, как она, едва выписавшись из больницы, будет стоять у плиты. Но спорить не стал.

— Только ничего сложного. Или я привезу еду с собой.

— Посмотрим, — она загадочно улыбнулась.

Я подъехал к ее дому. Заглушил двигатель. Наступила тишина, напряженная и сладкая одновременно. Я вышел, чтобы помочь ей выйти. Она взяла меня за руку, и ее пальцы были уже не такими холодными.

— Значит, в семь? — переспросил я, глядя на нее. Ее лицо на зимнем солнце казалось еще более хрупким и прекрасным.

— В семь, — она кивнула. Потом встала на цыпочки и, прежде чем я сообразил что происходит, быстро, почти невесомо поцеловала меня в щеку. — До вечера, Доменико.

Затем она развернулась и пошла к подъезду, не оглядываясь. Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя на коже жгучий след ее губ и безумное, неконтролируемое биение своего сердца. Вечер обещал быть долгим. И, возможно, самым важным в моей жизни.

Следующие несколько часов тянулись с мучительной, злорадной медлительностью. Я посмотрел на часы в сотый раз. Было только четыре. Я перебрал все возможные дела — просмотр отчетов, звонки, даже попытка разобрать залежавшиеся бумаги в кабинете. Ничто не помогало. Мысли были только там, у нее. Я чуть не сорвался и не поехал к ней сразу, едва сдержавшись. Спешка была ни к чему. Все должно быть правильно.

Ближе к шести я не выдержал и поехал в магазин. Стоя у полок, я ловил себя на абсурдных мыслях. Вино? Нет, категорично нет. Она только что выписалась, алкоголь ей противопоказан. Да и не в этом сейчас было дело. Я вспомнил, как однажды она в его присутствии упомянула, что обожает гранатовый сок. Нашел его. Потом взял несколько плиток дорогого темного шоколада — она любила его с кофе. Рука сама потянулась к коробке рафаэлло — странный, детский выбор, но почему-то показалось, что это уместно.

Затем я поехал в цветочный магазин. Там я встал в ступор. Розы? Слишком пафосно, слишком банально и...слишком по-своему. Напоминало бы о других временах. Я хотел чего-то светлого. Чистого. И тогда я увидел их. Простые, солнечные ромашки. Они напомнили мне о ней — с одной стороны, нежная и жизнерадостная, с другой — стойкая, как полевой цветок. Я уже собрался заказывать букет, как мой взгляд упал на белые лилии. Совершенные, элегантные, с холодноватой красотой, которая скрывала мощный, пьянящий аромат. В них была ее вторая суть — та самая, что могла замерзнуть в снайперском прицеле и расплавиться в его объятиях. Я не смог выбрать. 

— Дайте и то, и другое — сказал я продавщице. — Отдельно.

Я подъехал к ее дому без пяти семь, специально сделав крюк, чтобы не приехать раньше. Стоя у двери с двумя букетами и пакетом с гостинцами, я чувствовал себя не Доменико Марчелли, а нервным подростком на первом свидании. Сердце колотилось. А что, если ей стало плохо? А вдруг она передумала? Может, эта вся история с ужином — лишь порыв благодарности, который уже прошел? Я глубоко вздохнул, запах хвои и морозного воздуха смешивался с ароматом лилий, и нажал на кнопку звонка.

Дверь открылась почти сразу, будто она ждала по ту сторону. И она...

Она была в простых спортивках и мягком бежевом свитере с широким воротом, сползавшим с одного плеча. Волосы, еще слегка влажные после душа, были распущены На ногах — носки с узором. Никакого макияжа. Она выглядела...обычной. Невероятно красивой и до боли родной в этой своей обыденности. И на ее лице была та самая, немного неуверенная, но искренняя улыбка, которая свела меня с ума два года назад.

— Точно в семь, — сказала она, и в глазах вспыхнули знакомые искорки. — Я впечатлена.

Я не нашел слов. Просто протянул ей оба букета.

 — Я...не смог выбрать. Помнил, что ты любишь ромашки. А лилии...они просто напомнили мне тебя. Надеюсь, не слишком пафосно.

Она взяла цветы, и ее глаза засияли по-настоящему. Она прижала к лицу сначала ромашки, потом лилии, вдыхая их аромат.

— Они прекрасны, — прошептала она. — Спасибо. И за ромашки...и за лилии. Это идеально.

Мы прошли на кухню. Воздух пахло чем-то вкусным — томатами, травами. Я выложил на стол свои покупки. 

— А это...на всякий случай. Сок, ты как-то говорила...и шоколад. И...это, — я поставил коробку рафаэлло с некоторым смущением.

Она рассмеялась, легкий, счастливый смех, который заставил мое сердце сжаться от нежности. 

— Доменико Марчелли с коробкой конфет? Мир определенно перевернулся. Спасибо, это...мило.

— Я не знал, что носят на ужин бывшие снайперы, только что выписанные из больницы, — пошутил я, наконец-то чувствуя, как напряжение начинает отпускать.

— Ну, я рискнула, — она кивнула в сторону духовки. — Паста. Просто паста с соусом и моцареллой. Ничего сложного.

Потом она повернулась к столешнице, где стояла откупоренная бутылка красного вина и два бокала. 

— А это...для атмосферы. Я думала...

— Нет, — мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Я подошел ближе и мягко, но твердо отодвинул от нее бокал. — Никакого вина. Ты только сегодня выписалась. Голова должна быть ясной. Ты и так совершила подвиг, приготовив ужин.

Она надула губы с преувеличенной обидой, но в ее глазах читалось понимание. 

— Но это же...для настроения. Один глоток?

— Ни капли, — я покачал головой, но не мог сдержать улыбки. Ее упрямство было таким живым, таким знакомым. — Я буду пить сок. Или воду. И ты тоже. Докторские порядки.

— Хорошо, хорошо, капитан, — она сдалась, с ухмылкой отставив бокал. — Тогда... приступим? Паста почти готова.

Я смотрел, как она двигается по кухне, и чувствовал, как что-то затвердевшее и ледяное внутри окончательно тает. В этой простой, бытовой сцене было больше настоящей жизни, чем во всех его победах и поражениях. И он понимал, что готов за эту простоту бороться до последнего вздоха.

Паста оказалась на удивление вкусной. Простой, но с идеально сбалансированным соусом, где чувствовались нотки базилика и чеснока.

— Это восхитительно, — сказал я, откладывая вилку и глядя на нее через стол. Искренне. — Я забыл, каково это — есть домашнюю еду, которую приготовил не повар.

Она улыбнулась, немного смущенная. 

— Не ври. Ты же привык к ресторанному уровню.

— Привык, — согласился я. — Но это...другое. Я скучал по этому. По таким разговорам. По простым вещам.

Ее улыбка стала мягче, в глазах появилась теплая глубина.

 — Я тоже. Хотя, если честно, последние два года я пыталась убедить себя, что не скучаю вовсе.

— Ложь, — парировал я, ухмыляясь. — Ты просто отличная актриса.

Мы говорили о всякой ерунде. Я рассказал, как однажды Джиа в детстве перекрасила волосы Маттео в зеленый цвет, пока он спал, и тот три дня не мог понять, почему все вокруг так странно на него смотрят. Мы смеялись. Смеялись так легко и свободно, как будто за нашими плечами не было лет ненависти, крови и предательства.

После ужина я встал, собрал тарелки и отнес их в раковину.

— Эй, ты мой гость! — запротестовала она.

— А ты — моя хозяйка, которая только что выписалась из больницы, — невозмутимо ответил я, уже начиная споласкивать посуду. — Расслабься.

Пока я наводил минимальный порядок на кухне, она побежала в гостиную выбирать фильм. Я присоединился к ней, принеся с собой тарелку с шоколадом и рафаэлло. Она уже устроилась на диване, укрывшись пледом, и листала какую-то комедию.

— Это сойдет? — спросила она, показывая на экран.

— Все, что угодно, — честно ответил я, садясь рядом.

Она запустила фильм, но уже через пятнадцать минут стало ясно, что мы оба не следим за сюжетом. Я осторожно, давая ей возможность отстраниться, положил руку ей на плечи. Она не отстранилась. Наоборот, она тут же прижалась ко мне, устроившись поудобнее, и накрыла краем пледа мои ноги.

Мы сидели так в тишине, под приглушенный смех с экрана. И вот, глядя куда-то в пространство, она тихо сказала:

— Я говорила с отцом. И с Лукой. Пока лежала в больнице.

Мое сердце на мгновение замерло. Я приготовился к худшему.

— И?

— Они...не против. Вообще. Отец сказал, что ты доказал все, что нужно было доказать. Что ты...честен. И что он доверяет тебе. Лука сказал, что если ты когда-нибудь снова причинишь мне боль, он лично оторвет тебе голову, но в целом...он тоже доверяет.

Эти слова обрушились на меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Доверие Ренато Коста. Благословение Луки. После всего, что было. Это было невероятно. Я чувствовал, как камень, который я тащил в душе все эти годы, наконец-то сдвинулся с места, освобождая место для чего-то нового и светлого.

— Теперь все кончено, — продолжила она, поворачиваясь ко мне. Ее глаза в полумраке комнаты были огромными и серьезными. — Правда вышла наружу. Врагов больше нет. Вернее, они есть, но они...там, снаружи. А здесь...здесь есть только мы. И я хочу...я хочу попробовать снова. Быть с тобой. По-настоящему. Без масок. Без лжи.

Я не смог больше сдерживаться. Я не сказал ни слова в ответ. Я просто наклонился и поцеловал ее. Это был не яростный, отчаянный поцелуй, как в клубе, и не нежный, как у больницы. Поцелуй-начало. В нем была вся моя благодарность, все облегчение, вся та безумная, всепоглощающая любовь, которую я так долго пытался задавить. Я чувствовал, как она отвечает мне с той же силой, ее руки обвились вокруг моей шеи, втягивая меня ближе.

Когда мы наконец разомкнули губы, чтобы перевести дыхание, я прижался лбом к ее лбу, наши носы соприкасались.

— Хорошо, — прошептал я, и мой голос дрожал от нахлынувших чувств. — Согласен. Но имей в виду...теперь ты от меня никуда не денешься. Это надолго. Навсегда.

Она рассмеялась, счастливо и беззаботно.

— Угрожаешь?

— Обещаю, — поправил я ее, целуя снова, коротко и твердо.

Мы окончательно забыли про фильм. Комедия бубнила на фоне, а мы говорили. О будущем. О том, что нужно сделать с портами. О том, что, возможно, стоит устроить официальный ужин с нашими семьями, как бы сюрреалистично это ни звучало. Мы строили планы, и в этих планах мы были вместе.

Часы пробили полночь. Я понимал, что пора уходить, но каждое мое мысленное «сейчас я встану» разбивалось о ее тепло, о ее руку в моей.

— Останься, — тихо сказала она, как будто читая мои мысли. Она смотрела на меня, и в ее глазах не было ни тени кокетства, только искренняя просьба. — Уже поздно. И... достаточно темно.

Это была самая дурацкая и самая прекрасная отмазка, которую я когда-либо слышал. «Достаточно темно». Я улыбнулся, проводя пальцем по ее щеке.

— Это твое официальное приглашение? — поднял я бровь.

— А если да?

— Тогда я принимаю его. Но только при условии, что ты сейчас же пойдешь спать. Ты должна отдыхать.

— Да, доктор, — она скорчила гримасу, но ее глаза сияли. — Только...не на диване.

Я смотрел на нее, и все внутри меня пело. Страх, осторожность, все темные тени прошлого — все это отступило перед простой, ясной реальностью: она хотела, чтобы я остался. Мы были вместе. И это было только начало.

— Хорошо, — сказал я, поднимаясь с дивана и протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. — Тогда проводи меня до спальни. Или я заблужусь.

Она рассмеялась, и ее смех был тем самым звуком, ради которого я был готов прожить тысячу жизней и пережить тысячу бурь. Взяв меня за руку, она повела меня по темной квартире, в наше общее, еще не написанное будущее.

(тгк https://t.me/nayacrowe.)