Призрак за столом, Часть 48

Стук в дверь прозвучал как выстрел в тишине веранды. Изабелла встрепенулась, ее лицо озарилось смесью надежды и тревоги.

— Это, должно быть, он, — прошептала она, поправляя платье.

Бабушка кивнула и жестом показала мне открыть. Я отнеслась к этому как к простой формальности, все еще находясь под впечатлением от мирной беседы и теплого вечера. Я встала, прошла по коридору и открыла тяжелую деревянную дверь.

И мир перевернулся.

На пороге, залитый последними лучами заходящего солнца, стоял он. Доменико Марчелли.

Воздух застрял у меня в легких. Сердце совершило резкий, болезненный толчок, а затем замерло, словно пытаясь спрятаться. Время замедлилось, растянув эту секунду в вечность.

Он изменился. За два года резкость в его чертах сменилась леденящей холодной завершенностью. Его лицо, всегда красивое, теперь было высечено из мрамора — идеальное и безжизненное. Он был одет в безупречный темно-серый костюм, без галстука, белая рубашка расстегнута на две пуговицы. В его позе читалась привычная власть, но теперь она была обезличена, как у хищника, который знает, что ему ничто не угрожает. Он был выше, шире в плечах, а в его темных глазах, которые когда-то горели для меня таким огнем, теперь была лишь непроглядная тьма. В них не было ни удивления, ни ненависти, ни признания. Они были пусты. Как два куска обсидиана.

Я чувствовала, как кровь отливает от моего лица, а пальцы леденеют. Все мое тело онемело от шока. Это был кошмар, материализовавшийся на пороге моего единственного убежища.

Его взгляд скользнул по мне — быстрый, оценивающий, без тени эмоций. Он узнал меня. В этом не было сомнений. Но в его взгляде не было ничего, кроме холодного любопытства, как если бы он смотрел на незнакомую, но любопытную вещь.

— Кассандра, — произнес он мое имя. Его голос, некогда низкий и бархатистый, теперь звучал ровно и безжизненно, как скрип льда. — Неожиданная встреча.

Я не могла вымолвить ни слова. Горло сжалось. Я лишь смотрела на него, пытаясь найти в этом мраморном изваянии того юношу, который когда-то смеялся и касался моего лица с такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание.

— Доменико, — наконец выдавила я, и мой собственный голос прозвучал чужим и хриплым.

Из-за моей спины послышался голос Изабеллы:

— Доменико, сынок! Ты приехал!

Он мягко, но настойчиво отодвинул меня в сторону, переступив порог. Его рука вскользь коснулась моего плеча, и от этого прикосновения по моей коже побежали мурашки — ледяные, а не те, горячие, что были раньше.

— Мама, — он наклонился, чтобы поцеловать Изабеллу в щеку. — Прости, что задержался. Дела.

— Я понимаю, дорогой. Заходи, мы как раз пьем чай. Это Кассандра, внучка Элеоноры.

Он снова повернул ко мне свой ледяной взгляд.

— Мы...уже познакомились, — сказал он, и в углу его рта дрогнул едва заметный мускул. Было ли это подобием улыбки? Насмешкой? — В Нью-Йорке. Мир тесен.

— О, прекрасно! — обрадовалась Изабелла, не замечая атмосферы вселенского напряжения, что висела в воздухе. — Тем веселее будет!

Он прошел на кухню, его присутствие заполнило собой все пространство маленького домика. Он был слишком большим, слишком темным, слишком властным для этого уютного мира. Бабушка, увидев его, на мгновение замерла, и в ее глазах мелькнуло что-то острое, понимающее. Но она лишь кивнула.

— Доменико. Рада тебя видеть.

— Элеонора, — он кивнул в ответ, соблюдая формальности.

Мы уселись за стол. Я — напротив него. Я не могла оторвать от него глаз, а он...он смотрел на меня так, словно я была частью обстановки. Его взгляд был тяжелым, пронзительным, но абсолютно бесстрастным. Он брал печенье, пил чай, и его движения были отточенными, экономичными. В них не было ни капли лишнего жеста.

Изабелла и бабушка завели светскую беседу, пытаясь растопить лед.

— Кассандра, дорогая, — сказала Изабелла, обращаясь ко мне. — Ты не представляешь, как я рада, что Доменико нашел минутку приехать. Он так редко выбирается из города. Весь в работе. Как и ты, наверное.

— Да, — прошептала я, с трудом разжимая губы. — Работа отнимает много времени.

— Молодость, красота, — вздохнула бабушка, — а оба одиноки. Вас обоих работа поглотила.

Я почувствовала, как по щекам заливает краска. Доменико не дрогнул и глазом.

— Дела не терпят половинчатости, Элеонора, — произнес он своим ровным, холодным голосом. — Чтобы чего-то добиться, нужно отдавать себя целиком.

— Но ведь и у сердца должны быть свои права, — не сдавалась Изабелла, с надеждой глядя на сына.

— Сердце, — он произнес это слово так, словно это был технический термин, — нестабильный и ненадежный актив. С ним опасно иметь дело.

Его слова резанули меня по живому. Он говорил обо мне. Он говорил о нас.

Вдруг он потянулся за сахарницей, и в тот же момент я решила поправить свою чашку. Наши пальцы едва коснулись. Мимолетное, случайное прикосновение. Но его достаточно, чтобы по моей руке пробежала волна жара, сменившаяся леденящим холодом. Он отдернул руку так быстро, словно обжегся, а его взгляд на секунду стал острым, как лезвие бритвы. В его глазах что-то вспыхнуло — что-то темное, животное, признающее. Но через мгновение шторм утих, и снова воцарился лед.

— Прости, — сказал он без тени извинения.

— Ничего, — прошептала я, сжимая руки под столом, чтобы они не дрожали.

Бабушка, видя мои мучения, решила вмешаться.

— Кассандра, дорогая, принеси-ка, пожалуйста, из кладовой еще варенья. То, что мы сделали с малиной в прошлом году.

Я чуть не подпрыгнула от облегчения. Любой предлог, чтобы выйти из-за этого стола, был спасением. Я встала и, не глядя на Доменико, вышла в маленькую темную кладовку. Я прислонилась лбом к прохладной стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось как сумасшедшее. Я слышала его голос, чувствовала его взгляд на себе. Это было невыносимо.

Вдруг я почувствовала, как воздух в маленьком помещении сдвинулся. Я обернулась.

Он стоял в дверном проеме, загораживая выход. Его высокая, темная фигура заполнила собой все пространство. Он не смотрел на меня, а разглядывал банки с вареньем на полке.

— Мать попросила помочь, — произнес он ровным тоном, дотягиваясь до банки с малиновым вареньем. — Боится, что ты уронишь.

Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, запах его дорогого одеколона с нотками кожи и сандала. Тот самый запах, что когда-то сводил меня с ума. Теперь он вызывал лишь панику.

— Отойди, — тихо сказала я, и голос мой дрогнул.

Он повернул голову и наконец посмотрел на меня. В полумраке кладовой его лицо казалось еще более резким, а глаза — еще более бездонными.

— Я что-то делаю, что тебе угрожает, Кассандра? — спросил он, и в его голосе прозвучала легкая, ядовитая насмешка. — Я просто помогаю матери.

— Ты знаешь, что делаешь, — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Зачем ты здесь?

Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось моего лица.

— Моя мать здесь. А ты здесь зачем? Бежишь? От чего? Или от кого?

Я не могла дышать. Его близкость была удушающей.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула я, и это была правда. Правда, которая рвалась из меня после двух лет молчания.

На его губах на мгновение появилась тень улыбки. Холодной, безрадостной.

— Это твое право. Но ненависть — это все еще чувство. А чувства, как я уже сказал, — ненадежный актив. Они делают тебя уязвимой.

Он взял банку с вареньем и отступил, освобождая путь.

— Твое варенье, мисс Коста.

Я выскользнула из кладовки, как ошпаренная, и вернулась за стол с пылающим лицом. Он последовал за мной спокойным, размеренным шагом и сел на свое место, как ни в чем не бывало.

Остаток вечера прошел в каком-то тумане. Я не слышала, о чем говорят женщины. Я только чувствовала на себе его взгляд. Тяжелый, изучающий, пронизывающий. Он не делал вид, что все хорошо. Он просто был. Холодный, недосягаемый и бесконечно опасный. И я понимала, что наша война только что перешла на совершенно новый, личный уровень. И что мое убежище больше не было убежищем. Оно стало еще одним полем боя. А он — призраком из моего прошлого, который теперь сидел за одним столом со мной и моей бабушкой, и его присутствие было страшнее любой прямой угрозы. Потому что оно напоминало мне о том, что я когда-то чувствовала. И о том, как жестоко он это уничтожил.

Вечер тянулся мучительно долго. Каждая секунда за столом под пристальным, холодным взглядом Доменико была пыткой. Я чувствовала, как напряжение сжимает мне виски, и изо всех сил старалась сохранять спокойствие, отвечая на вопросы бабушки и Изабеллы односложно и механически.

Наконец, Изабелла взглянула на часы и вздохнула.

— Нам пора, дорогая. Доменико, ты же еще в город возвращаешься?— Да, мама, — он отодвинул свой стул, и его движение было таким же бесшумным и грациозным, как у большого хищника. — Утром важная встреча.

Мы все поднялись. Прощание на пороге было кратким и формальным. Бабушка обняла Изабеллу, та поцеловала меня в щеку.

— Было так приятно познакомиться, Кассандра. Надеюсь, мы еще увидимся.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Доменико стоял чуть поодарь, его руки были в карманах, а взгляд устремлен куда-то в темноту за моей спиной. Казалось, он уже мысленно покинул это место.

Но когда Изабелла направилась к машине, он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отпрянула. Он остановился, и в его глазах, наконец, вспыхнула какая-то эмоция — не гнев, не ненависть, а что-то похожее на холодное удовлетворение.

— Кассандра, — произнес он тихо, так, чтобы его мать не услышала. Его голос был низким и обманчиво мягким, как шелест ядовитых листьев. — Как трогательно...найти тебя здесь. В самом сердце моего детства. Мир, и правда, до смешного мал.

Он позволил своему взгляду медленно скользнуть по моему лицу, задерживаясь на глазах, на губах, и каждый его взгляд был как прикосновение лезвия.

— Наслаждайся спокойствием, — продолжил он. — Пока можешь. И передавай привет отцу. Скажи ему...что я по нему соскучился.

С этими словами он развернулся и ушел к машине, не оглянувшись ни разу. Я стояла на пороге, вмерзшая в землю, пока задние огни его внедорожника не растворились в ночи. Его слова висели в воздухе — не угроза, а обещание. Обещание бури.

Дверь закрылась. Я обернулась и увидела бабушку. Она смотрела на меня с бездной понимания и жалости в глазах.

— Поможешь мне убрать со стола, детка? — просто сказала она.

Мы молча собирали чашки, тарелки, относили их на кухню. Горячая вода, пена, привычные движения — все это немного пришло в норму. Но тишина между нами была громкой, наполненной невысказанным.

И когда я уже ставила последнюю чистую тарелку на полку, бабушка положила свою теплую, морщинистую руку мне на плечо.

— Кассандра, — сказала она мягко. — Кто он тебе? Тот парень, о котором ты говорила?

Ее голос, такой добрый и лишенный осуждения, стал той последней каплей, которая переполнила чашу. Вся моя выдержка, все укрепления рухнули в одно мгновение. Слезы, которые я сдерживала все это время, хлынули потоком. Я закрыла лицо руками, и мое тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Бабушка молча обняла меня и держала, пока буря не начала утихать.

— Он... — я с трудом выговаривала слова сквозь слезы. — Он и есть тот парень, бабушка. Доменико. Тот, с которым нельзя.

Я откинулась назад, вытирая лицо, и поведала ей всю историю. Нашу тайную любовь, вопреки вековой вражде между Марчелли и Коста. Как мы, два наивных человека, думали, что наша любовь сильнее имен, сильнее долга, сильнее ненависти. Как мой отец, к моему удивлению, узнав о наших отношениях, не стал противиться. Как я поверила, что возможно чудо.

— А потом... — мой голос сорвался. — Потом я узнала, что все это было ложью. Холодным, расчетливым планом. Он использовал меня. Добивался моего доверия, чтобы получить информацию о моей семье. Чтобы нанести удар. Он предал меня, бабушка. Предал самые мои светлые чувства. И чуть не уничтожил всю мою семью, воспользовавшись мной как оружием.

Я рассказала ей о подвале, куда его бросил отец, о его побеге, о двух годах затишья.

— И вот он вернулся. И он...он стал совсем другим. Холодным, как лед. И он ненавидит нас. Ненавидит меня. И теперь он здесь, в твоем доме. И я не знаю, что делать.

Бабушка выслушала все, не перебивая. Ее лицо было серьезным.

— Война между мужчинами — это одно, Кассандра, — сказала она наконец. — Но когда в нее втягивают сердца их детей...это проклятие, которое ложится на все поколения. Ты стала жертвой этой войны дважды. Сначала, когда он воспользовался твоим сердцем, а теперь, когда его ненависть не дает тебе жить дальше.

Она взяла мои руки в свои.

— Он носит свою боль как доспехи, а свою жестокость — как меч. Но запомни, детка: никто не рождается таким. Такой холод — это результат страшной раны. Это не оправдание для него, нет. Но это объяснение. И тебе решать, позволишь ли ты его яду отравить и твое сердце. Ты должна выбрать: жить дальше, несмотря на боль, или позволить ей похоронить тебя заживо.

Мы сидели молча, держась за руки, и ее слова находили во мне отклик. Да, он был ранен. Да, он стал монстром. Но я не должна была позволять ему превращать в монстра и меня.

В этот момент на столе завибрировал мой телефон. Я взглянула на экран.

Алекс: Ночь. Океан все так же шумит? Надеюсь, он нашептывает тебе приятные сны, а не грустные мысли.

Слезы снова навернулись мне на глаза, но на этот раз — от облегчения. От чего-то чистого и светлого, что пробивалось сквозь мрак.

— Это...Алекс? — угадала бабушка.

Я кивнула, вытирая слезы.

— Он фотограф. Мы познакомились в Нью-Йорке. Он...он другой. Светлый, смешной, настоящий. Он не знает, кто я. И он пишет мне, шутит...и мне с ним легко.

Я посмотрела на бабушку, ища в ее глазах одобрения или предостережения.

— Но я боюсь, бабушка. Я так боюсь снова...почувствовать что-то. А потом снова потерять. Я не переживу еще одной такой боли.

— Страх — это естественно, Кассандра, — сказала она. — Но если ты из-за страха перестанешь жить, то тогда тот парень, Доменико, действительно победил. Он украл у тебя не только прошлое, но и будущее. Алекс...он может быть другим. Или может быть таким же. Ты не узнаешь этого, не дав ему шанса. И не дав шанса самой себе. Не заковывай свое сердце в лед только потому, что однажды его обожгли.

Я смотрела на сообщение Алекса. Простое, теплое, живое. Оно было полной противоположностью тому, что только что произошло. И впервые за этот вечер я почувствовала, как в груди что-то оттаивает.

Кассандра: Океан сегодня злой. Но твои сообщения...они как лучик солнца в шторм.

Алекс: Тогда буду светить изо всех сил. Спи спокойно, Кассандра. Завтра будет новый день.

Я подняла глаза на бабушку. Она улыбалась, ее глаза блестели.

— Иди спи, солнышко. Завтра будет новый день.

Я поднялась в свою комнату. За окном бушевал океан, отголосок моих собственных бурных эмоций. Но внутри, сквозь боль и страх, пробивался маленький, но упрямый росток надежды. Доменико вернулся, чтобы напомнить мне о прошлом. Но, возможно, Алекс был здесь для того, чтобы показать мне, что у меня может быть будущее. И впервые за долгое время я легла спать не с мыслями о мести и боли, а с тихой, робкой мыслью о том, что, возможно, не все еще потеряно. Что мое сердце, несмотря ни на что, все еще может биться не только от страха.