Убежище, Часть 47

Бабушкин дом...Оно было моим щитом, моим алиби перед самой собой. Я уезжала не потому, что бежала от навязчивых мыслей о человеке по имени Алекс, и не потому, что две внезапные отмены заказов показались мне подозрительными. Нет. Я просто ехала навестить бабушку. Взять паузу. Перезагрузиться.

Предупредить семью было делом десяти минут. Я позвонила матери.

— Мама, я улетаю на несколько дней к бабушке Элеоноре.

— Что-то случилось, дорогая? — ее голос сразу же стал тревожным. Она всегда чувствовала фальшь в моих, казалось бы, спокойных тонах.

— Все прекрасно. Просто выгорела. И образовалось окно в расписании.

— Хорошо, отдохни, солнышко. Передавай привет маме. И...будь осторожна.

«Будь осторожна» в устах моей матери всегда означало не «смотри по сторонам, переходя дорогу», а нечто гораздо более глубокое и мрачное. Она знала, от чего я на самом деле бежала, даже если сама я в этом не признавалась.

Затем я набрала Луку.

— Сестренка, что надо? Занят.

— Улетаю к бабушке. На несколько дней.

— Серьезно? Сейчас? — в его голосе послышалось удивление, а затем понимание. — А... Понял. Проблемы?

— Нет. Просто устала.

— Ладно. Отдыхай. Если что — звони. Я решу.

Я не стала звонить отцу. Мама все ему передаст. Любой разговор с Ренато Костой был похож на доклад вербовщика командиру; он всегда выпытывал детали, которые мне не хотелось выдавать.

Следующим пунктом был Тень. Я привезла его родителям. Мама обрадовалась ему больше, чем мне, сразу же принявшись искать, чем бы его угостить. Отец в это время как раз спускался в кабинет.

— Кассандра? Неожиданный визит.

— Улетаю на пару дней. Привезла Теню.

— Проблемы? — его взгляд стал пристальным, аналитическим. Он видел угрозы даже в узорах на ковре.

— Нет, папа. Устала. Просто хочу побыть с бабушкой.

Он кивнул, но в его глазах читалось недоверие.

— Хорошо. Отдохни. Тень будет в порядке. И...Кассандра.

— Да?

— Не задерживайся надолго. Ты нужна здесь.

Его слова повисли в воздухе тяжелым предупреждением. «Ты нужна здесь». Не как дочь. Как актив. Как часть семьи Коста. Я поцеловала его в щеку, погладила Теню по голове и вышла, чувствуя, как груз ответственности снова давит на плечи.

Самолет отрывался от взлетной полосы аэропорта Ла Гуардия, и я, глядя в иллюминатор, наблюдала, как Нью-Йорк превращается в миниатюрную игрушку, в сверкающую сетку огней. И в тот момент, когда колеса шасси окончательно убрались, в голове пронеслось: «Алекс».

Он не написал. Ни разу. С того самого момента, как я ушла с моста, мой телефон хранил гробовое молчание. Ни дурацких шуток, ни вопросов, ни даже простого «доброе утро». И это молчание звенело в ушах громче любого сообщения. Я ловила себя на том, что проверяю телефон каждые пять минут, хотя он был в авиарежиме. Что со мной стало? Я, Кассандра Коста, которая выстроила вокруг себя неприступную крепость, теперь судорожно ждала весточки от человека, который даже не знал моего настоящего имени.

Может, он передумал? Понял, что я слишком сложная, слишком закрытая? Или это была его тактика? Сделать шаг назад, чтобы я сама сделала два шага вперед? Если так, то она работала с удручающей эффективностью. Я прокручивала в голове наши вчерашние разговоры, его прикосновение, его сдержанность. Для своего возраста он...слишком проницателен. В свои тридцать три он обладал какой-то волшебной способностью видеть меня насквозь, и это было одновременно и пьяняще, и опасно.

Самолет приземлился в небольшом аэропорту. Арендовав машину, я поехала по знакомой дороге по Лонг-Айленд Мэну. Воздух здесь был другим — соленым, свежим, пахшим сосной и морем. Он очищал легкие от нью-йоркской пыли и смога. Дом бабушки всегда был моим убежищем, местом, где я могла быть просто Кассандрой, а не Стеллой.

Бабушка ждала меня на крыльце, такая же как и всегда, в простом синем платье. Ее седые волосы были собраны в строгий пучок, а в глазах светилась та самая мудрость, которая видела все и прощала многое.

— Кассандра, — сказала она, раскрыв объятия, и ее голос прозвучал как бальзам.

— Бабушка.

Мы сидели на кухне за большим дубовым столом, пили чай с мятой, который она собственноручно собирала в саду. Я рассказывала ей о работе, о свадьбах, о Хлое. Я говорила о всем, кроме самого главного — об отмененных заказах, о Алексе.

— А ты стала кусать губу, когда нервничаешь, — вдруг заметила она, и я замерла с чашкой в руках. — Раньше за тобой такого не водилось.

Она всегда замечала такие мелочи. Два года назад, во время моего последнего визита, мы как-то заговорили о любви. Я тогда сказала, что это — непозволительная роскошь для таких, как я. Она посмотрела на меня своими всевидящими глазами и ответила: «Любовь — это не роскошь, дорогая. Это необходимость. Как воздух. Другое дело, что не всякий воздух пригоден для дыхания».

— Просто устала, — пробормотала я, отставляя чашку.

— Конечно, — она кивнула, давая понять, что не верит ни слову, но настаивать не будет. — Пойдем, прогуляемся перед ужином. Океан сегодня прекрасен.

Мы вышли. Погода была прохладной, ветреной. Небо затянули тяжелые серые тучи, предвещавшие дождь. Атлантика бушевала, огромные серо-зеленые валы с грохотом разбивались о скалы, а брызги долетали до нас, стоявших на краю обрыва. Бабушка молчала, и я молчала, вдыхая этот дикий, свободный воздух. Здесь, на краю света, все мои нью-йоркские проблемы казались такими мелкими и далекими.

Вечером мы смотрели какой-то старый черно-белый фильм, и я почти, почти забыла о существовании телефона. Почти.

Когда я уже легла в постель в своей старой комнате с видом на океан, телефон на прикроватной тумбочке наконец вибрировал. Одно короткое сообщение.

Алекс: Прости за молчание. Весь день провел в темной студии, а потом в редакции. У журнала горят сроки. Ты в Нью-Йорке?

Я смотрела на эти слова, и сердце заколотилось с новой силой. Он фотограф. Внештатный, но очень востребованный. Снимает для нескольких модных журналов, иногда — документальные проекты. Он рассказывал, что его страсть — «ловить души людей через объектив», и сейчас, глядя на это простое сообщение, я понимала, что он поймал мою.

Кассандра: Нет. Уехала на несколько дней. К бабушке.

Алекс: Прятаться? — пришло почти мгновенно.

Я замерла. Он снова читал мои мысли.

Кассандра: Отдыхать. Менять обстановку.

Алекс: А вид из окна там лучше, чем с Бруклинского моста?

Кассандра: Другой. Здесь океан. И тишина.

Алекс: Звучит как рай. А я тут сегодня снимал новую коллекцию одного весьма капризного дизайнера. Модель чуть не расплакалась, когда я попросил ее перестать улыбаться. Говорил же, твои свадьбы — это настоящая передовая.

Я невольно улыбнулась. Он снова был таким — легким, забавным, снимающим любое напряжение.

Алекс: Кассандра?

Кассандра: Да?

Алекс: Мне не хватило сегодня твоего взгляда. Даже самого колючего.

Я почувствовала, как по щекам разливается жар. И снова, совершенно неосознанно, я прикусила нижнюю губу, чувствуя, как подрагивает пирсинг. Теперь я замечала за собой эту привычку. И видела в ней его влияние.

Кассандра: Алекс, я не знаю, что происходит.

Алекс: Я тоже. И знаешь, что? Мне это нравится. Мне нравится не знать, что будет дальше. Впервые за долгое время.

Что-то внутри меня снова дернулось. Острая, сладкая боль надежды. Он не давал обещаний, не сыпал комплиментами. Он просто говорил правду. И в этой правде была сила, против которой мои укрепления были бессильны.

Кассандра: Мне пора спать. Здесь уже поздно.

Алекс: Спокойной ночи, Кассандра. Слушай океан. Пусть он тебе расскажет то, чего не можешь сказать себе сама.

Я положила телефон и выключила свет. В комнате было темно, и только мерный гул прибоя доносился снаружи. Я лежала без сна, и в голове у меня стучало: «Я не хочу влюбляться. Я не могу. Это опасно. Для нас обоих».

Но в глубине сердца, под слоями страха и предосторожностей, что-то маленькое и упрямое уже прорастало сквозь бетон моей защиты. Что-то, что очень напоминало начало чего-то большого. И самого запретного.

Утро пришло вместе с солнцем, пробивавшимся сквозь белоснежные занавески. Я проснулась от крика чаек и мерного гула океана — сегодня он был спокоен, почти ласков. Воздух в комнате был свежим и соленым. За окном сияла изумрудная гладь воды, подернутая золотой рябью от восходящего солнца. Где-то в соснах перекликались птицы, и их щебет сливался в простую, прекрасную мелодию.

— Кассандра! — донесся снизу голос бабушки. — Картошка сама себя не почистит!

Я улыбнулась, потянулась и спустилась на кухню. Бабушка, уже одетая в свое простое синее платье, стояла у плиты. Запах свежесваренного кофе и жареного бекона витал в воздухе.

— Деревенский воздух требует калорий, — заявила она, передавая мне нож и миску с картофелинами. — Не отлынивай.

Мы готовили завтрак в привычном, комфортном молчании. Я чистила картошку, она помешивала яичницу. Эти простые действия, знакомые с детства, успокаивали меня. Здесь не было места ни Нью-Йорку с его вечной спешкой, ни тревожным мыслям, ни тени предательства, которое до сих пор жгло душу.

После завтрака мы вынесли на веранду чайник с мятным чаем. Солнце пригревало уже по-настоящему. Мы сидели, вдыхая свежий воздух и слушая отдаленный рокот прибоя. И вот в этой самой мирной тишине бабушка нарушила спокойствие.

— Ну что, — сказала она, глядя куда-то вдаль, на линию горизонта. — Расскажешь про того парня? В которого нельзя влюбляться?

Я чуть не поперхнулась чаем. Она, как всегда, читала меня как открытую книгу.

— Бабушка, я не...

— Не притворяйся, дорогая. Я вижу, как ты смотришь в пустоту. И в глазах у тебя боль, которую ты пытаешься скрыть. Старая рана дала о себе знать?

Я глубоко вздохнула, сдаваясь. Сопротивляться было бесполезно.

— Давно это было. Казалось, сто лет назад. — Мне было трудно подбирать слова, образ холодных серых глаз и черных волей всплывал передо мной. — Он был...другим. Из другого мира. Опасным. Но я думала, что для меня он другой. Что мы сможем быть просто...нами.

Я замолчала, снова ощущая ту смесь страсти, надежды и леденящего душу страха.

— Мы пробыли вместе недолго. Но это было...интенсивно. Как пожар. Я позволила себе поверить. А потом...он предал меня. Холодно, расчетливо. Использовал мои чувства против меня. Против моей семьи.

— Он знал, кто ты? — мягко спросила бабушка.

Горькая усмешка сама сорвалась с моих губ.

— Знал. И это было частью плана. Я была пешкой в его игре. Глупой, наивной пешкой, которая поверила в сказку.

Бабушка долго молчала, ее взгляд был прикован к океану.

— Люди, закованные в броню, часто видят в других лишь инструменты, Кассандра, — наконец произнесла она. — Их души покрыты льдом, и они думают, что могут заморозить всех вокруг. Но лед всегда тает. Вопрос в том, хочешь ли ты снова обжечься о ту же воду? Или ты боишься, что в этот раз она потушит тот огонь, что еще теплится в тебе?

Ее слова пронзили меня. Она говорила не о конкретном человеке, а о самой сути моего страха.

— Я не хочу больше чувствовать эту боль, бабушка.

— А кто хочет, детка? — она повернула ко мне свое мудрое лицо. — Но если ты перестанешь чувствовать боль, ты перестанешь чувствовать и все остальное. И тогда он победит по-настоящему. Навсегда.

Она допила чай и поднялась.

— Пойду, покормлю воробушков. А ты сходи, прогуляйся. Вспомни, что ты умела чувствовать радость. До него.

Я послушалась ее и пошла в город. Улицы этого маленького прибрежного городка были пустынны в утренний час. Я прошлась по набережной, где когда-то бегала с Лукой, соревнуясь, кто дальше кинет камень в воду. Вот скамейка, на которой мы в пятнадцать лет тайком курили, покашливая и чувствуя себя бунтарками. Тогда мир казался проще. Враги были абстрактными фигурами из рассказов отца, а не реальными людьми с холодными глазами и черными волей.

Я увидела малышей, строящих замок из песка у воды. Они смеялись, их крики были беззаботными. Я невольно улыбнулась им, и одна маленькая девочка, вся перепачканная песком, помахала мне рукой. Когда-то и мы с Лукой были такими же. Мы не думали о долге, мести и предательстве. Мы просто жили.

В кармане завибрировал телефон, возвращая меня в реальность.

Алекс: Утро. Океан все так же прекрасен? Или уже наскучил без нью-йоркского смога?

Кассандра: Он не может наскучить. Он всегда разный. А смог я не забыла, он ждет меня.

Алекс: Жду и я. Редактор, на удивление, остался доволен. Я на свободе. И думаю о вчерашнем разговоре.

Я почувствовала, как по щекам разливается тепло. Его сообщения были как глоток свежего воздуха, но одновременно напоминали о том, от чего я бежала.

Кассандра: Не стоит слишком много думать.

Алекс: Слишком поздно. Это мой профессиональный недуг. Я вижу кадр и не могу выбросить его из головы.

Я не ответила, сунула телефон в карман и пошла дальше, но его слова грели меня изнутри, вступая в противоречие с холодом прошлого.

К вечеру, когда небо начало окрашиваться в персиковые и лиловые тона, бабушка встретила меня на кухне.

— Кассандра, спасай! Через час приедет Изабелла, моя подруга. А у меня для пирога ни ягод, ни припасов. Не сбегаешь в магазин?

— Конечно, бабушка, — легко согласилась я.

По возвращении дом пахнул ванилью и корицей. Мы вместе замесили тесто для яблочного пирога, и бабушка, присыпанная мукой, рассказывала забавные истории из своего детства. В этих простых моментах была такая целительная сила.

Когда пирог уже был в духовке, на веранде появилась женщина. Высокая, стройная, с осанкой королевы. Ей можно было дать лет шестьдесят. Ее седые волосы были уложены в элегантную прическу, а темные глаза, хоть и оттененные печалью, смотрели пронзительно и умно.

— Кассандра, вот познакомься, — сказала бабушка, вытирая руки. — Это Изабелла, моя самая старая и самая верная подруга. Изабелла, это моя внучка, Кассандра.

Женщина протянула мне руку. Ее рукопожатие было удивительно сильным.

— Очень приятно, Кассандра. Элеонора столько о тебе рассказывает. Вы организатор свадеб? Какая прекрасная и светлая профессия.

Ее голос был низким, спокойным, мелодичным. Мы уселись за стол, и разговор завязался сам собой. Изабелла оказалась прекрасной собеседницей — начитанной, остроумной, с легкой, едва уловимой грустью в глазах. Она расспрашивала меня о Нью-Йорке, и я, к своему удивлению, с удовольствием рассказывала, опуская, конечно, все темное и опасное.

В кармане снова вибрировал телефон. На этот раз я не удержалась и украдкой взглянула на экран.

Алекс: Справочный вопрос. Как думаешь, океан когда-нибудь ревнует к городу, что ты проводишь там больше времени?

Кассандра: Океан — существо гордое. Он знает, что я всегда возвращаюсь.

Алекс: Хорошо. Значит, у меня еще есть шанс.

Я почувствовала, как снова прикусываю нижнюю губу, и тут же поймала на себе внимательный взгляд Изабеллы. Я быстро убрала телефон.

— Молодость, — с легкой улыбкой произнесла она, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Это так прекрасно. Цените эти моменты, Кассандра. И этих людей, которые заставляют ваше сердце биться чаще.

Она отпила чаю и посмотрела на часы.

— Мой сын должен скоро приехать. Он редко выбирается сюда, его дела держат в городе. Но сегодня он обещал. Ненадолго.

Она произнесла это с такой смесью надежды и смирения, что мне стало ее немного жаль.

— Он очень занятой человек, — добавила Изабелла, словно оправдывая его. — У него много ответственности.

Я кивнула, представив себе солидного бизнесмена, такого же строгого и печального, как его мать. В этот момент за окном послышался звук подъезжающего автомобиля. Изабелла встрепенулась, и тень тревоги скользнула по ее лицу. Я посмотрела в окно и замерла. По дороге к дому медленно подъезжал черный, дорогой внедорожник. Он выглядел чужеродно в этом умиротворенном пейзаже, как предвестник бури. И почему-то ледяной ком сжался у меня в груди.