Платоническое созерцание, Часть 46

Мое утро началось не с будильника, а с оглушительного грома, от которого задрожали стекла в панорамных окнах. Над Нью-Йорке разразился один из тех внезапных ливней, которые словно хотят смыть город в Гудзон. Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к стуку капель по стеклу, пытаясь ухватиться за обрывки сна, но они ускользали, как сквозь пальцы вода. И тут до меня донесся подозрительный шелест из гостиной.

– Тень? – позвала я без особой надежды на ответ.

В ответ послышался довольный урчащий звук. Я накинула шелковый халат и вышла из спальни. Картина, которую я увидела, заставила меня вздохнуть с целой гаммой чувств – от ужаса до восхищения. Мой скрупулезно составленный отчет по завтрашней свадьбе, распечатанный на плотной матовой бумаге, теперь украшал пол. И не просто украшал. Тень, мой загадочный кото-призрак, устроил из страниц настоящее инсталляционное искусство. Несколько листов были скомканы в импровизированное гнездо, на котором он сейчас и возлежал, другие – разбросаны по всему полу, третьи – слегка покусанные.

– Тень, – строго сказала я, подходя. – Это не игрушка.

Он потянулся, его гибкое черное тело выгнулось в арку, а затем он ткнулся мокрым носом мне в ладонь, глядя своими бездонными желтыми глазами. Все упреки застряли у меня в горле. Я почесала его за ухом, подобрала смятые страницы и принялась их разглаживать. Хорошо, что у меня есть электронная версия. Но что-то в этой его выходке, в этом маленьком хаосе посредь моей стерильной упорядоченности, заставило меня улыбнуться. Он напоминал мне, что жизнь – это не только таблицы и расписания.

Пока я варила кофе в своей профессиональной кофемашине, на телефон пришло сообщение. Сердце, предательское и глупое, екнуло. Я уже знала, от кого оно.

Алекс: Гроза и кофе – идеальное сочетание для понедельника. Ты уже встала на борьбу с миром или мир еще спит?

Я улыбнулась, поставив кружку под струйку горячего эспрессо. Он писал почти каждое утро вот уже две недели. Сначала это были простые «Доброе утро», но быстро переросло в вот такие вот странные, милые наблюдения.

Кассандра: Мир не спит. Он устроил потоп за моим окном. А я разбираю последствия художественной выставки моего кота.

Алекс: Художественной? Это многообещающе. В каком стиле? Абстракционизм? С элементами тотального разрушения?

Кассандра: Скорее, постиндустриальный хаос с нотками анархии. Он использовал мой свадебный отчет в качестве медиума.

Алекс: ХА! Гениально. Название инсталляции: «Смерть бюрократии в 6 утра». Я бы купил. Говоря о свадьбах... Ты сегодня там, на фронте против непослушных женихов и плачущих свекров?

Я села за барную стойку, потягивая кофе и глядя на залитый дождем город. Его сообщения стали привычным и...приятным ритуалом.

Кассандра: Именно так. Свадьба Габриэллы и Маркуса. Центральный Парк, боскет-холл. Надеюсь, этот ливень к обеду утихомирится, иначе придется импровизировать.

Алекс: Ты могла бы организовать свадьбу на краю вулкана, и то все прошло бы идеально. А если что, я рядом с парком, на съемках. Могу прислать спасательный вертолет с кофе.

Кассандра: Спасибо, но вертолет, пожалуй, чересчур. Мне хватит и твоей моральной поддержки. В виде смс.

Алекс: Эй, я могу быть очень поддерживающим. На расстоянии. Без вторжения в личное пространство. Так, кстати, напомни, какое у тебя отношение к вторжению в личное пространство? Чисто теоретически.

Я покачала головой, чувствуя, как по щекам разливается румянец. Он был таким – настойчивым, но ненавязчивым, смешным, но в нужные моменты – серьезным. Я не хотела снова влюбляться. Эти врата в моей души были наглухо заколочены досками, обвиты колючей проволокой и окружены рвом с крокодилами. Но Алекс медленно, по кирпичику, разбирал эти укрепления своей неподражаемой улыбкой и вот этими дурацкими сообщениями.

Кассандра: Теоретически – отрицательное. Практически – катастрофическое. Мне пора собираться, Алекс. Свадьбы сами себя не организуют.

Алекс: Удачи, Кассандра. Помни, если невеста убежит, зови. Я знаю все укромные уголки в Центральном Парке.

Кассандра: Обнадеживающе. Спасибо.

Свадьба, как и предсказывала погода, началась с небольшого хаоса. Ливень к назначенному времени превратился в назойливую морось, но этого хватило, чтобы промочить дорожки и заставить гостей жмуриться под зонтиками. Боскет-холл, с его высокими стеклянными стенами, был идеальным убежищем – оттуда открывался волшебный вид на промокший, но от этого еще более зеленый парк.

Габриэлла была воплощением спокойствия, пока за полчаса до церемонии не обнаружилось, что флорист перепутал и привез не белые орхидеи, а кремовые.

– Это же катастрофа! – прошептала она, и ее глаза наполнились слезами. – Все будет в разных тонах! Все фотографии!

– Габриэлла, дыши, – сказала я мягко, но твердо, положив руку ей на плечо. – Это не катастрофа. Это – оттенок. И он идеально сочетается с платьем твоих подружек. Смотри.

Я подвела ее к зеркалу, где стояли ее подружки в платьях цвета слоновой кости. Кремовые орхидеи действительно смотрелись гармоничнее и богаче, чем чисто белые.

– Ты права, – выдохнула она, улыбаясь сквозь слезы. – Это даже лучше.

Пока флорист в панике переставлял цветы, а визажист подправлял макияж невесты, в кармане у меня завибрировал телефон.

Алекс: Как спасение мира? Я тут из окна студии вижу, как толпа наряженных людей несется к боскет-холлу. Похоже, шоу начинается.

Кассандра: Мир пока на грани. Только что отвела кризис цвета орхидей. Не спрашивай.

Алекс: Цвет орхидей...Сурово. Держу за тебя кулачки, супергерой.

Церемония прошла безупречно. Когда Габриэлла и Маркус обменялись клятвами, а сквозь стеклянную крышу вдруг пробился луч солнца, выигравший битву с тучами, по залу прошел счастливый вздох. Я стояла в стороне, наблюдая за ними, и чувствовала знакомое щемящее чувство. Радость за них, гордость за свою работу и ту самую, давно знакомую пустоту, которую я тщательно скрывала от самой себя.

Пока молодожены принимали поздравления, я незаметко управляла процессом, давая указания фотографу, координируя работу официантов. И снова телефон.

Алекс: Вижу, солнце выиграло бой. Это твоих рук дело?

Кассандра:  Я лишь скромный режиссер. Природа – главный осветитель.

Алекс: Скромный? Сомневаюсь. Фотографируешь? Хочу увидеть это великолепие. Без лиц, конечно. Только атмосферу.

Я улыбнулась и, поймав момент, когда свет падал идеально на центральную композицию из цветов, сделала несколько кадров. Я выбрала один – капли дождя на стекле, играющие в лучах солнца, и размытые силуэты гостей на фоне. И отправила ему.

Алекс: Вау. Это...потрясающе. Ты все превращаешь в искусство, Кассандра.

Кассандра: Это просто удачный кадр, Алекс.

Алекс: Нет. Это – твой взгляд.

Эти слова заставили меня замолчать. Он видел не просто результат работы, он видел что-то большее. И это было одновременно и приятно, и пугающе.

Банкет подошел к концу. Гости, счастливые и уставшие, начали расходиться. Молодожены уехали в свой роскошный отель под аплодисменты и бой хрустальных бокалов. Я провела последний инструктаж с командой уборщиков, собрала свои папки – на этот раз надежно спрятанные от кошачьих художеств – и, наконец, выдохнула. Еще одна идеальная история.

Мой водитель, Леон, ждал у выхода. Я погрузилась в мягкое кресло на заднем сиденье его черного Lincoln, сняла каблуки и с наслаждением потянулась. Город за окном уже зажигал вечерние огни, и мокрый асфальт превращался в зеркало, отражающее неоновые всполохи.

Телефон снова ожил.

Алекс: Итак, миссия выполнена? Двое счастливы, а организатор заслуживает хотя бы ужин.

Кассандра: Ужин у меня уже запланирован – с моим диваном и, возможно, тем самым котом-вандалом.

Алекс: Звучит как идеальный вечер. Но я могу предложить альтернативу.

Я почувствовала, как учащается пульс. Нет, говорила я себе. Не сегодня. Не сейчас. Я слишком устала и уязвима для принятия верных решений.

Кассандра: Алекс...

Алекс: Не ужин. Никаких ресторанов. Просто прогулка. Дождь закончился, воздух чистый, город светится. Я тут как раз освободился. Проеду мимо твоего дома. Просто выйди на пять минут. Постоим на мосту. Подышим. Без вторжения в пространство. Чисто платоническое созерцание Нью-Йорка.

Он прочел мои мысли. Он не предлагал ничего серьезного. Ничего опасного. Просто прогулку. Платоническое созерцание. Но я-то знала, что с Алексом ничего платонического не бывает. Даже тишина между нами была заряжена током.

Я смотрела на огни города, проплывающие за окном машины. На свою уставшую, но довольную отражение в стекле. И я подумала о Тене, который ждал меня дома. О пустой, идеально чистой квартире. О тишине, которая будет такой громкой после этого насыщенного дня.

И я поняла, что не хочу тишины. Не сегодня.

Кассандра: Ты где сейчас?

Алекс: Около Бруклинского моста. Смотрю на Манхэттен. Он сегодня особенно красив.

Кассандра: Леон как раз везет меня через Нижний Ист-Сайд. Я могу выйти у входа на пешеходную часть моста.

Алекс: Серьезно?

Я почти слышала его улыбку через экран.

Кассандра: Да. Но только на двадцать минут. Я устала.

Алекс: Двадцать минут. Без вторжения. Клянусь.

Кассандра: Хорошо. Через десять минут буду.

Я опустила телефон и встретилась взглядом с Леоном в зеркале заднего вида.

– Леон, вы можете высадить меня у Бруклинского моста?

– Конечно, мисс Кассандра, – кивнул он, без тени удивления. Он был тем редким типом людей в Нью-Йорке, который никогда ничему не удивлялся.

Машина плавно сменила полосу. Я прикрыла глаза, чувствуя, как смешавшиеся в коктейль эмоции – усталость от свадьбы, легкая нервозность от предстоящей встречи и какая-то странная, тихая надежда – бурлят внутри. Алекс ждал. На мосту. Всего на двадцать минут, сказала я сама себе. Всего на двадцать минут.

Машина Леона плавно остановилась у въезда на пешеходную часть Бруклинского моста. Сердце колотилось где-то в горле, глупо и предательски.

— До завтра, Леон, — сказала я, выходя на прохладный, влажный от недавнего дождя воздух.

— Хорошего вечера, мисс Кассандра.

Он уехал, оставив меня одну с гулом города и собственным нервным ожиданием. Я была все еще в своем рабочем «костюме» — элегантных брюках и шелковой блузке, но каблуки сменила на удобные лоферы. Идеальное оружие для бегства, подумала я и тут же отогнала эту мысль.

Он стоял спиной, облокотившись на перила, и смотрел на сверкающую панораму Манхэттена. Алекс был одет так, будто только что сошел со съемочной площадки какого-нибудь независимого фильма: темные, слегка потертые джинсы, черная футболка под кожаной курткой-косухой. Простая, но на нем сидевшая безупречно. Он обернулся, словно почувствовал мой взгляд, и его лицо озарила та самая улыбка, которая заставляла меня забыть о всех предосторожностях.

— Вот ты где, — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем обычно, почти сливаясь с шумом города.

Я подошла, оставив между нами дистанцию в пару шагов.

— Я сказала на двадцать минут.

— А я помню. Отсчитываю.

Мы стояли молча, глядя на воду. Она была темной, почти черной, и отсветы огней Манхэттена дрожали в ней, как живые золотые змеи. Под ногами изредка вибрировал мост от проезжающих по нижнему ярусу машин. Это молчание не было неловким. Оно было...насыщенным. Полным.

— Я никогда не устаю от этого вида, — произнес он наконец. — Даже когда кажется, что весь город ополчился против тебя, ты приходишь сюда, смотришь на эти огни, и понимаешь — он просто большой, шумный и равнодушный. В этом есть своя свобода.

— Ты не отсюда, — вдруг поняла я. Это было не вопросом, а констатацией. В его взгляде на Нью-Йорк было слишком много любования пришельца.

— Нет, — он усмехнулся. — Я из крошечного городка в Огайо, где главное событие недели — школьный футбольный матч по пятницам. Сбежал сюда в восемнадцать, с гитарой за спиной и сотней долларов в кармане. Мечтал покорить мир.

— И покорил? — спросила я, поворачиваясь к нему.

— Мир? Нет. Но кусочек этого города — да, пожалуй. Нашел свою стаю таких же сумасшедших. Научился выживать. Стал своим.

Ему тридцать три. Пятнадцать лет в Нью-Йорке. Для своего возраста он достиг многого — востребованный фотограф, свой стиль, своя территория. Но в нем не было ни капли заносчивости. Была какая-то...спокойная уверенность человека, который прошел свои битвы и теперь может позволить себе не торопиться.

— А ты? — он посмотрел на меня. — Коренная?

— Нет. Я из Бостона. Но переехала сюда учиться и осталась. Кажется, этот город всасывает тебя навсегда, стоит только дать ему шанс.

Ветер снова усилился, и я невольно ежась, провела рукой по оголенной шее.

— Холодно? — его голос прозвучал совсем рядом.

Он снял свою косуху.

— Нет, все в порядке, — поспешно сказала я.

Но он уже накинул куртку мне на плечи. Она была тяжелой, пахла кожей, холодным воздухом и его одеколоном — что-то древесное, с ноткой дыма. Протест застрял у меня в горле. Было тепло. И это был не просто жест; это было нарушение наших «платонических» договоренностей, тихое, но настойчивое вторжение в мое пространство. И мне...мне это не было неприятно.

Мы снова замолчали. Теперь плечи наши почти соприкасались. Я чувствовала исходящее от него тепло.

— Знаешь, что я заметил? — сказал он, не глядя на меня, уставившись в огни.

— Что?

— Когда ты концентрируешься или нервничаешь, ты слегка прикусываешь нижнюю губу. И твой пирсинг — эта маленькая серебряная точка — тут же начинает подрагивать. Это чертовски...отвлекает.

Я застыла. Никто никогда не замечал таких мелочей. И уж точно никто не говорил о них вслух с такой прямотой.

— Это комплимент? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Наблюдение. Но если хочешь, можешь считать его комплиментом. Так же, как и твое каре. Оно...острое. Как и ты. Но когда ветер его треплет, оно становится мягким. Как сейчас.

Он повернулся ко мне, и его взгляд упал на мои губы. Воздух между нами сгустился, стал вязким и тяжелым. Я чувствовала каждый его вдох. Весь мир сузился до пространства между нами на этом старом мосту. Я ждала. Боялась и ждала.

Но он не сделал того, чего, казалось, ждала вся вселенная. Вместо этого он мягко тронул кончиками пальцев прядь моих волос, отведя ее мне за ухо. Жест был настолько нежным, настолько интимным, что у меня перехватило дыхание.

— Двадцать минут, — тихо сказал он. — Время вышло. Ты свободна, Кассандра.

И в этой его выдержке, в этом уважении к моим границам, проявленном в самый непростой момент, было больше мужества, чем в любом поспешном поцелуе. Это бросилось мне в глаза больше, чем все его предыдущие выходки.

— Да, — прошептала я. — Вышло.

Я сняла с плеч его куртку и протянула ему. Пальцы наши едва коснулись.

— Спасибо за прогулку, Алекс.

— Спасибо, что вышла.

Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Я чувствовала его взгляд на своей спине всю дорогу, пока не скрылась за поворотом. Я поймала такси, сердце все еще бешено колотилось. Его куртка все еще витала в воздухе вокруг меня.

Дома Тень встретил меня требовательным мурлыканьем. Я покормила его, сняла макияж, надела пижаму. Но уснуть не могла. Я ворочалась, и в голове снова и снова проигрывала та минута на мосту. Его слова. Его прикосновение. Его сдержанность.

«Я не хочу влюбляться», — твердила я себе как мантру, глядя в потолок. — «Это слишком рискованно. Слишком больно». Но запреты работают плохо, когда в твою крепость уже проникла диверсионная группа в лице одного настойчивого фотографа. Что-то маленькое, но упорное, уже загоралось в глубине сердца, согревая его изнутри. Надежда. Глупая, безрассудная надежда.

Утром меня разбудил звонок телефона. Я посмотрела на экран — неизвестный номер. Обычно я не беру, но интуиция заставила поднять трубку.

— Мисс Кассандра? Говорит Эмили, ассистент мистера Бронсона. К сожалению, мы вынуждены отменить ваше участие в организации корпоративного выезда на следующей неделе. Изменились приоритеты.

Я села на кровать. Это был крупный, денежный заказ. Отмена в последний момент.

— Я понимаю, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула обида. — Благодарю за информацию.

Повесив трубку, я машинально открыла свое рабочее расписание. И тут меня ждал второй удар. Та самая свадьба, что должна была быть через десять дней, — помолвка дочери одного видного политика — только что изменила статус на «Отменена». В примечании мелким шрифтом значилось: «Невеста передумала».

Два крупных заказа. Оба — отменены. В один день. Это был серьезный удар по моему графику и по бюджету. И странное, зловещее совпадение.

Я сидела на кровати, сжимая телефон в руке. Город за окном был ярким и безразличным. Ощущение надвигающейся бури, которое я заглушала вчерашними эмоциями, вернулось с удвоенной силой. Мне нужно было уехать. Сейчас. Прямо сейчас.

Я нашла номер в списке контактов и набрала его.

— Бабушка? — сказала я, и голос мой прозвучал слабее, чем я хотела.

— Кассандра, родная! — ее голос, теплый и пронизанный солнцем Лонг-Айленда, разлился по трубке, и у меня на глаза навернулись слезы. — Что случилось? Ты плачешь?

— Нет, все в порядке. Просто...у меня внезапно образовалось несколько свободных дней. Не занята ли твоя гостевая комната?

— Для тебя? Она всегда свободна! Приезжай, солнышко! У меня как раз цветут олеандры, и соседский кот постоянно приходит в гости, ты только представь! Настоящий бандит, почти как твой Тень.

Я рассмеялась, смахивая предательскую слезу.

— Это звучит идеально. Я сегодня же посмотрю билеты.

— Лети, дорогая. Я буду тебя ждать. Мы попьем чаю с мятой с моего огорода и наговоримся всласть.

Я положила трубку и прижала ее к груди. Пять дней в Лонг-Айленде. Пять дней вдали от Нью-Йорка, его внезапных ливней, сверкающих мостов и сбивающего с толку фотографа. Пять дней, чтобы прийти в себя и понять, что же, черт возьми, происходит. И почему мой безупречно отлаженный мир вдруг начал давать такие опасные трещины.