Удар и холод, Часть 42

 Охранник, вышедший из комнаты, вернулся. В его руках была не винтовка, а видеокамера на штативе. Он начал ее настраивать, безразлично поглядывая на нас, как будто готовился к обычной съемке.

Лука зашевелился, пытаясь встать, но охранник грубо прижал его дулом автомата к виску.

— Сиди смирно, ублюдок.

Мама зарыдала, закрыв лицо руками. Хлоя смотрела на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Я стояла, парализованная, чувствуя, как реальность расползается по швам. Этот холодный, расчетливый ужас был в тысячу раз страшнее любой вспышки ярости.

Доменико наблюдал за моей реакцией с тем же безразличным любопытством.

— Что? Ты думала, будет быстро? Чисто? — он медленно прошелся по комнате. — Твой отец заставил моего умирать в одиночестве, в грязи, с букетом гвоздик в лицо. Он украл у него все. Я верну долг с процентами. Он будет смотреть. Смотреть, как я разбираю по кусочкам все, что он любит. Начиная с твоей миленькой подружки.

Его взгляд скользнул по Хлое, и она вжалась в стену, забилась в комочек.

— Нет... — выдохнула я. — Доменико, пожалуйста...она не виновата ни в чем!

— Никто не виноват, Кассандра, — его голос был мягким, почти ласковым, и от этого становилось еще страшнее. — Все просто пешки. А ты...ты была моим любимым ферзем.

В этот момент дверь в прихожую с грохотом распахнулась.

В проеме стоял он. Мой отец. Один. Без охраны. Его лицо было искажено гримасой чистой, животной ярости. В его руке был пистолет, и ствол был направлен прямо в грудь Доменико.

— Отпусти их, Марчелли, — его голос гремел, заполняя всю комнату. — Это между нами.

Наступила доля секунды абсолютной тишины. Я замерла, сердце заколотилось в надежде, безумной и отчаянной.

Доменико не дрогнул. Он даже не повернулся полностью. Он лишь слегка развернул голову, и я увидела, как его рука с пистолетом, все это время расслабленно висевшая вдоль тела, молнией рванулась вверх.

Выстрел прозвучал оглушительно громко в замкнутом пространстве.

Отец ахнул, его лицо исказилось от шока и боли. Пистолет выскользнул из его ослабевших пальцев и с грохотом упал на пол. Он рухнул на колено, хватаясь за бедро, из которого хлестала алая кровь.

— ПАПА! — я закричала и бросилась к нему, забыв обо всем на свете.

Я упала рядом с ним на колени, пытаясь чем-то зажать рану. Его кровь была горячей и липкой на моих пальцах. Он был бледен, дышал тяжело и прерывисто, но его глаза, полные ярости и боли, были прикованы к Доменико.

— Глупо, Ренато, — раздался спокойный голос за моей спиной. — Очень глупо приходить одному. Сентиментальность всегда была твоей слабостью.

Я подняла голову. Доменико стоял над нами, его пистолет все еще был направлен в отца. На его лице не было ни торжества, ни злорадства. Только холодное удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Что-то во мне щелкнуло. Какая-то последняя цепь, удерживающая страх и разум, лопнула. Я вскочила на ноги и подошла к нему вплотную, так что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Ты...ничтожество, — прошипела я, и мой голос дрожал от ненависти, такой всепоглощающей, что она жгла изнутри. — Жалкий, трусливый ублюдок. Ты думаешь, ты сильный? Мстительный? Ты — просто мальчишка, играющий в песочнице с чужими жизнями. Ты ищешь того, кто убил твоего брата?

Он смотрел на меня, и его ледяная маска дрогнула. В глазах мелькнуло что-то — раздражение, предупреждение.

— Заткнись, Кассандра, — тихо, но твердо произнес он.

— Нет! Ты хотел правды? Я дам тебе правды! — я закричала, и мой голос сорвался на визг. — Ты мстил не тому! Маттео Марчелли убил не Лука! Это была я!

Тишина в комнате стала абсолютной, гробовой. Даже отец перестал стонать, уставившись на меня в немом ужасе. Лука замер, его глаза вылезли из орбит. Мама издала тихий, надрывный стон.

Доменико застыл. Он не двинулся с места, но все его тело напряглось, как струна. Его глаза, еще секунду назад холодные и насмешливые, сузились, в них заплясали черные тени недоверия, шока, а затем — нарастающей, всесокрушающей ярости.

— Что?.. — это было не слово, а выдох, полный такого невероятного потрясения, что воздух в комнате, казалось, загустел.

— Ты слышал меня! — я не отступала, я лезла на рожон, чувствуя, как каждая клетка моего тела горит от ненависти и отчаяния. — Я лежала на крыше с винтовкой! Я видела, как он смеется! Видела его лицо в прицеле! А потом мой палец нажал на спуск! Я сделала это! Я убила твоего брата! А ты...ты все это время трахался с его убийцей! Как на вкус твоя месть теперь, Доменико? Хороша?!

Я выкрикивала эти слова, вкладывая в них всю свою боль, все свое разрушенное чувство, всю горечь предательства. Я ждала взрыва. Ждала, что он ударит меня, застрелит, разорвет на части.

Но взрыв не последовал.

Вместо этого по его лицу пробежала судорога. Мышцы на скулах вздулись, челюсть сжалась так, что, казалось, хрустнули зубы. Его рука, сжимавшая пистолет, дрожала от невероятного усилия. Он поднял ее — не для удара, а как бы отгораживаясь от меня, от моих слов, от этой невыносимой правды. Пальцы его сжались в кулак, костяшки побелели. В его глазах бушевала гражданская война: первобытная ярость, требовавшая немедленного возмездия, сталкивалась с чем-то другим — с шоком, с болью, с тем призраком чувства, которое он так яростно отрицал, но которое не мог просто вырвать из себя.

Он не мог поднять на меня руку. Физически не мог. Его собственная плоть восстала против приказа разума.

— Ты...лжешь... — наконец выдохнул он, и его голос был хриплым, надломленным. Это была не констатация факта, а мольба, отчаянная попытка отвергнуть реальность.

— Вся правда в моих глазах! — я плюнула эти слова ему в лицо, наслаждаясь его мучениями. — Посмотри на меня! Ты видишь ложь?!

Он смотрел. Его пронзительный, всевидящий взгляд сканировал мое лицо, ища зацепку, трещину, хоть намек на обман. Но находил только горькое торжество, боль и свою собственную гибель, отражавшуюся в моих зрачках. Его собственная боль, помноженная на мою, висела между нами невыносимой гнетущей пеленой.

И тогда я увидела, как ярость в его глазах не угасла, а переродилась. Она стала холодной, абсолютной, бездонной. Но теперь она была направлена не только на меня. Она обратилась внутрь. На него самого. За его слепоту. За его слабость. За то, что он позволил этому случиться. Эта тихая, самопожирающая ненависть была страшнее любой истерики.

Он медленно, очень медленно опустил руку. Он больше не смотрел на меня. Его взгляд ушел куда-то вглубь себя, в тот ад, что я для него открыла.

— Свяжите ее, — произнес он тихо, но так, что мурашки побежали по коже. Его голос был ровным, почти бесстрастным, но в нем слышалось напряжение, способное порвать сталь. — Отдельно от всех. И чтобы никто не смел к ней прикоснуться.

Он повернулся и отошел к окну, спиной ко всем, отрезав себя от происходящего. Его фигура, обычно такая уверенная и властная, сейчас выглядела сломленной и невероятно одинокой.

Охранники двинулись ко мне. На этот раз я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил. Пустота поглотила все.

Меня грубо поволокли из комнаты. Последнее, что я увидела, прежде чем дверь захлопнулась, — это его спину у темного окна. Он стоял неподвижно, вглядываясь в ночь, в свое отражение, в свое разрушенное прошлое и будущее.

Я разбудила не зверя. Я разбудила нечто худшее — демона, познавшего глубину собственного падения. И теперь не было силы, способной остановить ту тьму, что мы оба выпустили на свободу.

И вдруг из коридора донесся грохот, крики, частая стрельба. Один из охранников у двери рухнул, сраженный пулей в шею. Второй отпрыгнул в сторону, открывая огонь в сторону коридора.

Доменико резко развернулся, его пистолет был наготове.

— Что происходит?

В дверном проеме, прикрываясь косяком, возник Сильвано Галло. Его лицо было в крови, одежда порвана, но в руках он уверенно держал автомат.

— Сюрприз, ублюдок! — проревел он. — Не так-то легко было «разобраться» с нами!

План Сильвано сработал. Его «ликвидация» была спектаклем. Он выждал, пока я отвлеку Доменико, и контратаковал с теми, кто остался в живых.

Комната превратилась в ад. Охранники Доменико бросились к укрытиям, открывая ответный огонь. Пули со свистом резали воздух, штукатурка сыпалась с потолка. Сильвано и его люди, используя элемент неожиданности, теснили их.

Я упала на пол, прикрывая голову руками. Рядом стонал отец, пытаясь доползти до своего пистолета. Лука, придя в себя, из последних сил пнул ногой одного из охранников, целившегося в Сильвано. Тот споткнулся, и очередь ушла в потолок.

Доменико, пригнувшись, вел огонь в сторону двери, его лицо было искажено холодной яростью. Его план рушился на глазах, и он этого не простит.

И тут я увидела свой шанс. Пистолет отца лежал всего в метре от меня. А Доменико, увлеченный перестрелкой, на секунду подставил спину.

Адреналин, ярость, инстинкт выживания — все смешалось в один коктейль. Я рванулась вперед, кувыркнулась через пол, схватила холодную рукоятку пистолета и развернулась.

Доменико услышал движение и начал поворачиваться. Его глаза встретились с моими. В них не было удивления. Было лишь холодное понимание и...предвосхищение.

Я не целилась. Я просто нажала на спуск.

Выстрел грянул оглушительно громко. Пуля ударила ему в плечо, в то самое место, куда его ранили раньше. Он взревел от боли и шока, его пистолет вылетел из руки. Он отшатнулся, споткнулся о ногу Луки и рухнул на пол, хватаясь за сочащуюся кровью рану.

— Свяжи его! — закричала я Сильвано, сама в шоке от того, что сделала.

Но времени не было. Оставшиеся охранники Доменико, увидев, что их босс ранен, пришли в ярость. Один из них, огромный детина с шрамом на лице, ринулся на меня с ножом.

Я отпрыгнула назад, подняла пистолет и выстрелила почти в упор. Пуля попала ему в грудь. Он замер, посмотрел на меня с глупым удивлением и рухнул замертво.

Второй охранник поднял автомат, но был сражен точной очередью Сильвано.

Тишина. Грохочущая, оглушительная тишина, нарушаемая только стонами раненых и прерывистым дыханием. Дым пороха щипал глаза.

Я стояла, дрожа всем телом, с дымящимся пистолетом в руке, и смотрела на тело охранника. Я убила человека. Который раз в жизни. И на этот раз это не было чистой работой снайпера издалека. Это было лицом к лицу. Я видела, как погас свет в его глазах.

Меня затрясло. Пистолет выпал из ослабевших пальцев.

Сильвано и двое его людей быстро обыскали комнату, добивая раненых охранников Доменико без всякой жалости. Подбежали к Луке, стали освобождать его от пут. Один из наших людей склонился над отцом, пытаясь остановить кровь.

Я медленно, как во сне, подошла к Доменико. Он лежал на спине, зажимая рану в плече. Кровь сочилась сквозь его пальцы. Но его глаза были открыты. И они смотрели на меня. В них не было ни боли, ни страха. Была лишь все та же, леденящая душу ненависть и... какое-то странное, почти одобрительное удивление.

— Наконец-то показала свои зубы, Коста, — прохрипел он. — Добро пожаловать в настоящий мир.

Я не ответила. Я просто смотрела на него, чувствуя, как во мне борются оставшиеся обломки любви, жалость к тому, кем он был, и всепоглощающая ненависть к тому, кем он стал.

Сильвано подошел ко мне, его лицо было мрачным.

— Что с ним делать? — он навел ствол автомата на Доменико.

Вопрос повис в воздухе. Убить его? Здесь и сейчас? Отомстить за все? За отца, за Луку, за маму, за Хлою? За себя?

Я посмотрела на его глаза. Наполненные ненавистью, но все еще живые. Все еще его.

— Не надо, — тихо сказала я. — Не надо. Свяжите его. Мы заберем его с собой.

Сильвано посмотрел на меня с нескрываемым изумлением.

— Кассандра, он...

— Я сказала, свяжите его! — мой голос прозвучал с неожиданной силой. — Он ответит за все. Но не здесь. И не так.

Я не знала, права ли я. Возможно, это была очередная, страшная ошибка. Но я не могла. Не сейчас. Не после всего.

Сильвано помедлил, затем кивнул и отдал приказ своим людям. Они грубо скрутили Доменико, который не сопротивлялся, лишь не отводил от меня своего ненавидящего взгляда.

Я отошла к маме и Хлое, помогая им освободиться. Мама обняла меня, плача.

— Дочка моя...прости меня...прости...

Хлоя просто смотрела на меня широко раскрытыми глазами, все еще в шоке.

Я оглядела комнату, это поле боя, усеянное телами, пропитанное кровью и порохом. Я посмотрела на отца, которому перевязывали ногу. На Луку, который, опираясь на стену, пытался встать. На Доменико, которого уводили связанным.

Это была не победа. Это было перемирие, купленное ценой крови и предательства. И я знала, что это еще не конец. Это было только начало новой, еще более страшной и темной главы. Но сейчас мы были живы. И у меня хватило сил, чтобы сделать выбор. Ужасный, невыносимый, но свой.

Я подняла с пола свой пистолет, все еще теплый, и сунула его за пояс. Холод металла жег кожу, напоминая о цене, которую пришлось заплатить. И о той, что предстояло заплатить в будущем.