Предательство, Часть 41

Машина мчалась по ночному городу, нарушая тишину ревом двигателя. Я сидела на заднем сиденье, вцепившись пальцами в кожаную обивку, и пыталась дышать. Воздух в салоне был густым от запаха пота, оружия и невысказанного ужаса. Сильвано молчал, его массивные руки лежали на руле, а взгляд был прикован к дороге. Он не смотрел на меня, не пытался успокоить. Его молчание было красноречивее любых слов.

Мы подъехали к невзрачному промышленному зданию на окраине Бруклина, которое я знала с детства. Официально — склад текстиля. На самом деле — один из главных операционных центров нашей семьи. Обычно ночью здесь было тихо и пусто, как в гробу. Сейчас же здесь кипела жизнь, похожая на растревоженный муравейник. У ворот стояли вооруженные люди, их лица были напряжены и суровы. Горел яркий прожектор, выхватывая из темноты бледные, озабоченные лица. По рации звучал чей-то сдавленный, отрывистый голос.

Сильвано резко затормозил, выскочил из машины и, не глядя на меня, бросил через плечо:

— За мной. Быстро.

Я последовала за ним, чувствуя, как подкашиваются ноги. Меня провели через боковой вход, по длинному, плохо освещенному коридору, пахнущему пылью и металлом. Слышались приглушенные голоса, лязг оружия, нервный смех. Атмосфера была густой, липкой, пропитанной страхом и яростью.

Мы вошли в главный зал — обычно пустующее пространство, сейчас заставленное столами с компьютерами, картами и оружием. Здесь было человек двадцать — наши солдаты, техники, несколько капо. Все они обернулись, когда я вошла. Их взгляды — испуганные, вопрошающие, осуждающие — впились в меня. Я почувствовала себя виноватой, хотя не понимала, в чем.

— Где мой отец? — спросила я Сильвано, и мой голос прозвучал слабо и жалко в этой гулкой комнате.

— Его нет, — коротко бросил он, подходя к центральному столу, где была развернута детальная карта местности. — Он и твоя мать. И твой брат. И твоя подруга. Рыжая.

Хлоя. У меня перехватило дыхание.

— Что? Где они? Что случилось?

Сильвано наконец повернулся ко мне. Его лицо было каменным, но в глазах читалась такая ярость и боль, что мне стало физически плохо.

— Они у него, Кассандра. У твоего любовника. Марчелли взял их. Всех. На даче под Олбани. Он вывез их туда. И теперь он там. С ними.

Мир сузился до точки. Звуки в комнате отдалились, превратившись в глухой гул. Я покачала головой, отказываясь верить.

— Нет...это невозможно. Ты что-то путаешь. Он не...он бы не стал...

— Не стал? — Сильвано с силой ударил кулаком по столу, заставив карты и бумаги подпрыгнуть. — Он Марчелли! Он мститель! Он годами ждал этого момента! А ты, глупая девочка, сама вручила ему их на блюдечке! Он знал все твои привычки, все места! Знала, куда ты поедешь, кого возьмешь с собой!

Его слова били, как молотом, по моей голове. Дача под Олбани. Наше тихое, секретное место. Отец купил его много лет назад под чужим именем. Мы ездили туда, когда нужно было действительно исчезнуть. И я...я рассказала о нем Доменико. В один из тех тихих вечеров, лежа у него на груди, я рассказала о месте, где мы с Лукой в детстве ловили рыбу, где мама пекла яблочные пироги. Я подарила ему наш секрет.

— Нет, — я снова прошептала, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Он не такой. Он не сделает этого. Он...он любит меня.

В комнате повисло тяжелое, презрительное молчание. Некоторые из мужчин отвернулись.

— Любит? — Сильвано засмеялся, и это был ужасный, безрадостный звук. — Он использует тебя, Кассандра! И сейчас он использует их, чтобы выманить твоего отца! Чтобы заставить его прийти туда одного, без защиты, и убить! Или заставить смотреть, как он убивает твою мать! Твоего брата! Твою подругу!

Он подошел ко мне вплотную, его лицо было искажено ненавистью.

— Он прислал сообщение. Все просто. Отец приезжает один. Или они все умрут. Медленно и больно.

У меня подкосились ноги. Я бы упала, если бы один из солдат не поддержал меня под руку. Меня трясло так, что зубы стучали. Это был кошмар. Самый страшный кошмар, который только мог придумать мой мозг. И он был реальностью.

— Что...что мы будем делать? — выдохнула я.

— Мы уже делаем, — Сильвано указал на карту. — У нас есть люди вокруг. Но он слишком хорошо защищен. Снайперы, охрана, сигнализация. Штурм будет бойней. И он убьет их при первых же выстрелах.

Он посмотрел на меня прямо, его взгляд стал холодным и расчетливым.

— Он ждет твоего отца. Но он не ждет тебя. Ты можешь подойти близко. Очень близко. — Сильвано отвел меня в сторону, к стеллажу с оружием. Он взял со стеллажа длинную, темную винтовку с мощным прицелом. — Barrett MRAD. Ты знаешь, как с ней обращаться. Твой отец заставлял тебя учиться. Теперь пришло время применить знания. Снова.

Он протянул мне винтовку. Она была холодной и невероятно тяжелой.

— Что?.. — я отшатнулась, как от огня. — Нет...я не могу...Я не буду...

— Ты должна! — его голос прозвучал как хлыст. — Это единственный способ спасти их! Ты подойдешь с тыла, с восточного склона. Там есть слепое пятно в его обороне. У тебя будет один выстрел. Только один. Ты должна попасть ему в голову. И тогда все закончится.

Я смотрела на винтовку, и меня тошнило. Я представляла его лицо. Его улыбку. Его глаза, смотрящие на меня с нежностью. А потом я представляла его — лежащим в луже крови, с разорванной головой. От моей пули.

— Нет, — я с силой оттолкнула винтовку. — Я не убью его. Я не могу.

— Кассандра! Они умрут!

— НЕТ! — закричала я, и в моем голосе была такая отчаянная сила, что даже Сильвано отступил на шаг. — Я не верю! Я не верю, что он это сделает! Это какое-то ужасное недопонимание! Я поговорю с ним! Я зайду туда и поговорю! Он меня послушает! Он образумится!

Сильвано смотрел на меня с таким недоверием и жалостью, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Ты с ума сошла? Он пристрелит тебя на пороге!

— Нет! — я трясла головой, слезы летели во все стороны. — Он не сделает мне больно. Я знаю. Я чувствую. Дай мне шанс. Дай мне попытаться поговорить. Если что-то пойдет не так...тогда...тогда делайте, что должны.

Мы стояли друг напротив друга — он, закаленный в боях ветеран, и я, дрожащая от страха девушка, — и мерялись взглядами.

— Это самоубийство, — наконец прошипел Сильвано.

— Это единственный шанс спасти всех, не пролив ничьей крови! — возразила я. — Пожалуйста, Сильвано. Доверься мне. Я могу до него достучаться.

Он долго смотрел на меня, его челюсть нервно двигалась. Потом он резко выдохнул и кивнул.

— Хорошо. Говори. Но мои люди будут на позициях. При первом же признаке опасности... при первом крике...мы откроем огонь. Понимаешь?

Я кивнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я только что подписала ему смертный приговор. Если он хоть пальцем тронет меня...

— Поняла, — прошептала я.

Мы быстро набросали план. Я должна была подойти к дому с южной стороны, через старый сад. Сильвано описал расположение его людей, возможные ловушки. Я слушала вполуха. Мои мысли были там, в доме, с ним. Что я скажу ему? Как я посмотрю ему в глаза?

Меня отвели в маленькую подсобку, чтобы переодеться во что-то темное и не стесняющее движений. Я машинально натянула черные тактические штаны и водолазку. Руки дрожали так, что я с трудом застегнула молнию.

Я смотрела на свое отражение в темном стекле окна. Не Кассандра Коста, успешная бизнес-леди. Не влюбленная девушка. А солдат. Орудие. Посланник, несущий либо спасение, либо смерть.

Сильвано вручил мне маленький, плоский пистолет.

— На всякий случай. Спрячь.

Я сунула его за пояс, чувствуя холод металла на коже.

Мы вышли к машинам. Ночь была холодной и беззвездной. Воздух словно вибрировал от напряжения.

— Кассандра, — Сильвано остановил меня перед тем, как я села в машину. — Если ты дрогнешь...если ты предашь нас...я лично пристрелю тебя. Понятно?

Я посмотрела ему прямо в глаза, впервые не испытывая страха перед ним.

— Я спасу свою семью. И его. Вы все ошибаетесь насчет него.

Я села в машину, и мы тронулись. Дорога предстояла долгая. Два часа до Олбани. Два часа, чтобы проиграть в голове все возможные сценарии. Два часа, чтобы пытаться не сойти с ума.

Я смотрела в темное окно на мелькающие огни и молилась всем богам, которых знала. Я молилась, чтобы отец ошибался. Чтобы Сильвано ошибался. Чтобы мое сердце не ошибалось.

Потому что если оно ошиблось...тогда мне нечего было терять.

Дорога растянулась в бесконечный, мучительный кошмар. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и пыталась дышать сквозь комок ужаса, застрявший в горле. Сильвано молчал, его спина была напряжена, а взгляд прикован к дороге. Каждый поворот, каждое мелькание фар встречной машины заставляло мое сердце бешено колотиться.

Мозг отчаянно искал лазейки, цеплялся за любую возможность, чтобы не верить в кошмар, который мне описали. Может, это гигантское недоразумение? Может, Доменико узнал о какой-то другой угрозе и увез их туда для их же безопасности? Смешно, абсурдно, но я хваталась за эту соломинку. А может...может, это какой-то извращенный сюрприз? Ужасный, больной пранк, чтобы испытать меня? Может, он ждет меня там с кольцом, а все это — театр, чтобы потом мы могли смеяться над этим? Эта мысль была такой же сумасшедшей, как и все остальное, но она давала хоть какую-то надежду.

Я закрыла глаза, представляя его лицо. Его улыбку, когда он дарил мне цветы. Его смех, когда я падала на катке. Его серьезный взгляд, когда он говорил о будущем. Нет, этот человек не мог сделать того, в чем его обвиняли. Не мог. Я знала его. Я чувствовала его душу.

Но затем в памяти всплывали другие образы. Его ледяные глаза на крыше, когда он смотрел на меня как на врага. Его рассказы о мести. Его семья, его наследие крови и предательства. И голос отца: «Он использует тебя».

Два часа пролетели в этом внутреннем аду. Когда машина наконец свернула с шоссе на знакомую грунтовую дорогу, ведущую к дому, меня затрясло с новой силой. Мы остановились в полукилометре, за рощей голых деревьев.

Сильвано развернулся ко мне, его лицо в свете приборной панели казалось высеченным из камня.

— Вспомнила план? Южная сторона. Через сад. Каменная терраса. Дверь в столовую обычно не заперта. — Его пальцы сжали мое плечо, больно. — Один крик. Один признак того, что что-то не так. И мы начнем. Без предупреждения. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Холодный металл пистолета за поясом жег кожу.

— И помни, — его голос стал тихим и опасным, — если ты предупредишь его...если попытаешься его спасти...твоя мама умрет первой.

Он выпустил меня, и я выскользнула из машины в холодную, колючую ночь. Воздух пах хвоей, морозом и страхом.

Я пошла, пригнувшись, стараясь ступать бесшумно по мерзлой земле. Каждый хруст ветки под ногой отдавался в ушах оглушительным грохотом. Сердце стучало где-то в горле, мешая дышать. Я прислушивалась к каждому звуку — к шелесту веток, к уханью совы, к собственному прерывистому дыханию.

Вот и забор. Я проскользнула через знакомую лазейку, которую мы с Лукой проделали в детстве. Сад был темным и пустынным. В доме горел свет. В нескольких окнах. В гостиной. В столовой.

Я подкралась к террасе, мои пальцы нашли знакомую щель в раме двери. Она действительно была не заперта. Я медленно, миллиметр за миллиметром, отодвинула ее и проскользнула внутрь.

Теплый, спертый воздух дома ударил мне в лицо. Пахло старым деревом, пеплом из камина и чем-то еще...металлическим, сладковатым. Страхом.

Из гостиной доносились голоса. Низкий, спокойный, мерный голос. Его голос. И тихие, прерывистые всхлипывания.

Я замерла у края коридора, боясь высунуться. Сделала глубокий, беззвучный вдох и заглянула.

И мир рухнул.

Они сидели на диване. Мама, бледная как полотно, с огромным синяком на щеке, ее изящные руки сжаты в бессильных кулаках на коленях. Рядом Лука, его лицо было искажено от боли и ярости, одна рука неестественно вывернута за спину, на рубашке расплылось темное пятно. Хлоя сидела на полу, прислонившись к стене, ее рыжие волосы были растрепаны, а на шее краснел яркий след от веревки или руки. Она плакала тихо, по-детски всхлипывая.

И он. Доменико.

Он стоял перед ними, спиной ко мне, в темном свитере и брюках. Он был спокоен. Расслаблен. В его позе не было ни напряжения, ни злобы. Он держал в руке стакан с темной жидкостью и медленно его покачивал.

— ...понимаю, что это неприятно, — говорил он своим бархатным, спокойным голосом, который сводил меня с ума от желания всего несколько дней назад. — Но, как говорится, война есть война. Ваш муж, синьора, начал ее очень давно. А ваш сын, — он кивнул в сторону Луки, — с удовольствием продолжил.

Лука что-то просипел сквозь стиснутые зубы, попытался дернуться, но один из двух огромных охранников, стоявших по бокам дивана, грубо придавил его за плечо, заставив вскрикнуть от боли.

— Тише, тише, — Доменико сделал глоток из стакана. — Не надо лишних движений. Мы всего лишь ждем.

И тогда он повернулся. Не спеша, как будто почувствовал мой взгляд. И наши глаза встретились.

Время остановилось.

Я смотрела в его лицо, искала в нем хоть каплю того человека, которого любила. Той нежности, той усталости, той страсти. Но там не было ничего. Только лед. Глубокий, бездонный, абсолютно черный лед. Его глаза были пустыми, как у акулы. В них не было ни удивления, ни злорадства, ни ненависти. Было лишь холодное, безразличное ожидание. Как будто мое появление было лишь очередным, предсказуемым шагом в его плане.

— Кассандра, — произнес он мое имя. И оно прозвучало не как ласка, а как констатация факта. Без эмоций. Без тепла. — Я знал, что ты придешь. Ты всегда была предсказуемой.

Его голос. Тот самый, низкий, бархатный. Но теперь в нем не было ни капли той хрипотцы, что сводила меня с ума. Он был гладким, отполированным, как лезвие ножа.

Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. Во рту пересохло. Все мои надежды, все мои наивные фантазии о недопонимании разбились вдребезги о камень его холодного взгляда.

— Доменико... — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал чужим, разбитым. — Что... что ты делаешь? Почему они здесь? Отпусти их. Пожалуйста.

Он наклонил голову изучая меня, как интересное насекомое.

— Почему они здесь? Твой отец должен был прийти. Но, видимо, он предпочел прислать тебя. Жалко. Но, возможно, даже лучше.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно отпрянула. Он заметил это, и на его губах появилась тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку. Безрадостную и страшную.

— Не бойся, Кассандра. Я не сделаю тебе больно. Ты...ценный актив.

— Что ты несешь? — голос моей матери прозвучал хрипло, но с достоинством. — Отпусти ее, монстр. Она ни в чем не виновата.

Доменико даже не повернулся к ней.

— Молчи, старая, — бросил он через плечо, и в его голосе впервые прозвучала легкая, опасная нотка раздражения. — Твоя очередь еще придет.

Он снова посмотрел на меня.

— Твой отец, должно быть, дал тебе какой-то план? Убить меня? Увести их? — Он усмехнулся. — Мило. Но бесполезно. — Он кивнул одному из охранников. Тот вышел из комнаты. — Мои люди уже занимаются твоими «подкреплениями». Сильвано всегда был слишком предсказуем.

Кровь отхлынула от моего лица. Все кончено. Мы проиграли.

— Зачем? — прошептала я, и слезы наконец потекли по моим щекам. — Зачем ты все это делаешь? Я...я верила тебе. Я любила тебя.

Он посмотрел на меня с легким, почти научным интересом.

— Любила? — переспросил он, как будто проверяя незнакомое слово. — Это было...мило. И очень удобно. Ты была моим лучшим источником информации. И моим самым изощренным оружием против твоего отца. Спасибо за дачу, кстати. Идеальное место. Уединенное. — Он сделал еще шаг ко мне. — Ты действительно думала, что кто-то вроде меня может полюбить дочь того, кто убил моего отца? Сестру того, кто убил моего брата?

Его слова вонзались в меня, как ножи. Каждое — точное, смертельное. Я чувствовала, как внутри меня что-то умирает, ломается, превращается в прах.

— Нет... — я качала головой, отказываясь верить. — Это неправда. Ты не такой. Я видела... я чувствовала...

— Ты видела то, что я хотел тебе показать, — перебил он меня, и его голос стал жестким, как сталь. — Наивная, глупая девочка, играющая в запретную любовь. Ты была развлечением. Приятным. Но теперь игра окончена.

Он посмотрел на меня своими ледяными глазами, и в них не было ничего человеческого. Только холодная, расчетливая жестокость.