Решение и тепло мамы, Часть 39

Двое суток, которые растянулись в бесконечность, наполненную тиканьем часов и гулкой пустотой внутри. Первые несколько часов после разговора с отцом я провела в полном оцепенении. Сидела в своей квартире, уставившись в стену, сжимая в руках те самые, смятые фотографии. Их края впивались в ладонь, напоминая о реальности происходящего.

Выбор. Казалось, такого не может быть. Не может быть выбора между воздухом, которым дышишь, и землей, на которой стоишь. Между бешено бьющимся сердцем и людьми, чьи сердца бились ради тебя всю твою жизнь.

Я пыталась представить жизнь без Доменико. Вернуться к тому, что было до него. К идеально организованным свадьбам, к одиноким ужинам, к тихим вечерам с Хлоей и Тенем. К жизни, в которой не было этого сладкого, головокружительного страха, этого ощущения, что ты живешь на грани, по-настоящему, а не существуешь. Это представлялось мне серым, плоским, бесконечно унылым полотном. Как будто кто-то выключил все краски в мире.

Потом я пыталась представить жизнь с ним. Открыто. Что это вообще значит? Уйти из семьи? Стать изгоем? Предать отца, маму, Луку? Посмотреть в глаза брату, зная, что я выбрала того, кто сломал ему ногу, того, кого он ненавидит лютой, животной ненавистью? Я видела его лицо — искаженное болью и предательством. Видела лицо матери — ее тихую, всепонимающую печаль, которая на этот раз стала бы безысходной. И лицо отца...холодное, закрытое, навсегда потерявшее для меня тепло отцовской любви.

И самое страшное «НО»: а что если отец прав? Что если для Доменико я и правда всего лишь месть? Сладкий трофей? Самый изощренный способ добить Ренато Коста? Мы никогда не говорили о будущем. Наши встречи были украденными моментами, вне времени и пространства. Мы жили в пузыре страсти, избегая любых разговоров, которые могли бы его лопнуть. Я знала его нежность, его ум, его усталость. Но знала ли я его душу? Ту самую, темную часть, что отдавала приказы, что вела войны, что мстила за отца и брата?

Это «НО» было самым большим и самым страшным. Оно разъедало меня изнутри, как кислота.

Наступила ночь. Я не спала. Ворочалась в постели, а в голове проигрывались все наши встречи, все его слова, все взгляды. Искала в них подвох, обман — и находила только ту самую, неподдельную связь, что заставляла мое сердце сжиматься от боли.

Утром первого дня я поняла, что схожу с ума в одиночестве. Мне нужен был совет. Или просто плечо. Я позвонила Хлое.

Мы встретились в нашем кафе. Увидев мое лицо, она ахнула.

— Боже, Касс, ты в порядке? Выглядишь ужасно! Опять этот твой Марчелли? Он что, сделал тебе больно? — в ее глазах читалась готовность немедленно пойти и разобраться с ним.

— Хуже, — прошептала я, опускаясь на стул. — Отец знает.

Я рассказала ей все. Про фотографии. Про разговор. Про ультиматум. Она слушала, не перебивая, ее лицо становилось все серьезнее и мрачнее. Когда я закончила, она долго молчала, размешивая остывший латте.

— Ну, блин, — наконец выдохнула она. — Это жесть. Настоящая жесть. — Она посмотрела на меня. — И что ты чувствуешь? По-настоящему?

— Я не знаю! — мои пальцы сжали салфетку. — Я люблю его, Хлоя. По-дурацки, по-идиотски, но я не могу это вырезать из себя. Но я люблю и их. И я не могу...я не могу выбрать, кого предать. Это как выбрать, какую руку отрубить.

— А он? — спросила Хлоя тихо. — Что он говорит? Вы говорили об этом?

Я горько усмехнулась.

— Мы не виделись. Он пишет, что очень занят, какие-то срочные дела. Мы только переписываемся. Банальные вещи. «Как ты?» «Скучаю». — Я почувствовала, как в горле снова подступает комок. — Может, отец прав? Может, он уже все знает и просто отдаляет меня? Готовит ответный удар?

— А может, у него и правда дела! — резко сказала Хлоя. — Ты же сама говорила, какой он занятой. Не накручивай себя раньше времени.

— Но как мне не накручивать? — голос мой сорвался. — У меня есть два дня, чтобы принять решение, которое сломает чью-то жизнь. А может, и все жизни.

Хлоя вздохнула и положила свою руку поверх моей.

— Слушай, я не могу сказать тебе, что делать. Это твоя жизнь, твое сердце. Но я скажу одно. Если ты выберешь его...будь готова ко всему. К войне. К тому, что тебя могут не понять. К тому, что будет оооочень тяжело. А если выберешь семью... — она посмотрела на меня с бесконечной жалостью, — будь готова к тому, что часть тебя умрет. И уже никогда не оживет.

Ее слова были горькой пилюлей правды. Не было правильного выбора. Был только выбор между двумя видами боли.

Весь оставшийся день и следующую ночь я провела в этом аду сомнений. Я писала Доменико. Короткие, ничего не значащие сообщения. Он отвечал с задержкой, тоже коротко, но тепло. «Скучаю по тебе, красотка». «Совсем закопался в работе. Скоро все закончу». Ни намека на то, что что-то не так. Это и успокаивало, и пугало одновременно.

Я смотрела на спящего Теня и думала о том, каково это — быть абсолютно беспомощным и зависеть от чьей-то воли. Таким же беспомощным сейчас чувствовала себя я.

Я перебирала в памяти все моменты с Доменико. Его смех, когда я рассказывала ему о дурацких причудах невест. Его серьезное лицо, когда он слушал мои детские воспоминания. Его руки, которые могли быть такими нежными. Его боль, которую он показывал только мне. Это был не монстр. Это был человек. Со своими ранами, своими демонами, своей усталостью от вечной войны.

И я поняла, что мой выбор на самом деле был не между ним и семьей. Он был между страхом и надеждой. Между привычной, но удушающей безопасностью и пугающей, опасной, но настоящей свободой. Между жизнью в тени своего имени и жизнью с человеком, который видел меня, а не мою фамилию.

Отец был прав в одном — это была ответственность. Но не только перед семьей. И перед самой собой. Перед своей собственной жизнью, которую я имела право прожить так, как хочу.

Наступило утро второго дня. Я не спала всю ночь. Но когда я встала с постели, внутри меня была странная, ледяная ясность. Решение пришло не как озарение, а как тихое, непреложное знание. Оно было болезненным. Оно было страшным. Но оно было моим.

Я приняла душ, оделась в простое черное платье, собрала волосы в тугой узел. Я не плакала. Слезы закончились. Осталась только решимость.

Я села в машину и поехала к родительскому дому.  Я ехала в тишине, прощаясь с городом, который был свидетелем моей старой жизни.

Охранник снова молча пропустил меня. Дом был таким же тихим и пустым, как два дня назад. Я прошла по коридору, и на этот раз мои шаги были твердыми, уверенными. Я не боялась.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Отец сидел за своим столом, он что-то писал. Он выглядел постаревшим за эти два дня.

Он поднял на меня глаза, когда я вошла. Его взгляд был усталым и настороженным.

— Ну что, дочка? — спросил он тихо. — Ты решила?

Я закрыла дверь за спиной, подошла к его столу и посмотрела ему прямо в глаза. Мой голос прозвучал ровно, чисто, без тени дрожи. В нем была вся та сила, что копилась во мне годами, прячась за маской послушной дочери.

— Да, папа. Я решила.

Я сделала небольшую паузу, давая ему подготовиться. Воздух в комнате застыл.

— Я выбираю его. Я выбираю Доменико.

Я видела, как что-то рухнуло в его глазах. Последняя надежда. Но не было гнева. Была только бесконечная, всепоглощающая грусть.

— Ты понимаешь, что это значит? — его голос был глухим.

— Понимаю. — Я не отводила взгляда. — Я понимаю, что, возможно, теряю вас. Понимаю, что начинаю войну, которую, возможно, не смогу пережить. Но я также понимаю, что если я откажусь от него, то потеряю себя. А без себя я не буду нужна ни вам, никому.

— Он уничтожит тебя, Кассандра, — прошептал он. — Он сломает тебя и выбросит, как мусор.

— Возможно. — Я кивнула. — Но это будет мой выбор. Моя ошибка. Моя жизнь. И я готова за нее заплатить.

Мы смотрели друг на друга через стол — отец и дочь, разделенные пропастью, которую больше ничто не могло преодолеть. В его глазах я видела боль, горечь, но где-то в самой глубине — крошечную искру уважения. К моей смелости. Или к моему безумию.

— Тогда иди, — он опустил голову, смотря на свои руки. — И помни о своем выборе. И о его цене. Больше я тебя не остановлю.

Я постояла еще мгновение, желая сказать что-то еще, что-то, что могло бы смягчить боль. Но слов не было. Была только тишина.

Я развернулась и вышла из кабинета. На этот раз я не плакала. Я чувствовала страшную, леденящую пустоту. Но где-то глубоко внутри, под слоем боли и страха, теплилась крошечная, едва живая искра — надежда. Надежда на то, что мой выбор был не только концом, но и началом.

Дорога домой была размытой. Я вела машину на автопилоте, не видя улиц, не слыша сигналов. Внутри была та самая леденящая пустота, которую я ощутила в кабинете отца. Она была тяжелой и беззвучной, как вакуум после взрыва. Я сделала это. Я произнесла это вслух. Я выбрала его. И теперь моя старая жизнь, жизнь Кассандры Коста, дочери Ренато, сестры Луки, осталась там, позади, в том кабинете с запахом кожи и коньяка.

Я заперлась в своей квартире, прислонилась к двери и наконец позволила дрожи пройти по телу. Сомнения, которых не было в кабинете отца, накатили сейчас, волной тошнотворного ужаса. Что я наделала? Я только что отреклась от своей семьи. От людей, которые любили меня, защищали, растили. Ради человека, чьи намерения до сих пор оставались для меня загадкой. А если отец прав? А если это всего лишь игра? Я представила его холодную усмешку, когда он узнает, что я поссорилась с семьей из-за него. Что я стала для него легкой добычей.

Тень, почуяв мое состояние, тревожно мяукнул и терся о ноги. Я подняла его, прижала к себе, чувствуя, как его маленькое, теплое тельце отдает мне кроху спокойствия. «Что же я наделала, малыш?» — прошептала я ему в шерстку. Он ответил громким мурлыканьем, как будто пытаясь сказать, что все будет хорошо. Я отчаянно хотела в это верить.

Вечер опустился на город, но он не принес покоя. Каждый звук за окном заставлял меня вздрагивать. Я ждала звонка от Лука. Ждала, что дверь выбьют его люди. Ждала чего угодно, кроме этой давящей тишины.

И тогда зазвонил телефон. Не Лука. Мама.

Сердце упало куда-то в пятки. Я посмотрела на экран, на ее улыбающееся лицо на фотографии, и мне стало до слез больно. Что я скажу ей? Как я смогу смотреть ей в глаза?

Я приняла вызов, поднеся трубку к уху дрожащей рукой.

— Мама? — мой голос прозвучал сипло.

— Кассандра, солнышко мое. — Ее голос был тихим, ласковым, но в нем слышалась усталость, будто она только что плакала. — Ты дома?

— Да, мам, дома.

— Я могу приехать? Ненадолго. Мне нужно тебя видеть.

«Он рассказал ей», — промелькнуло в голове. Ледяной комок страха сжал горло.— Конечно, — выдохнула я. — Приезжай.

Она появилась через двадцать минут. Без охраны, на такси, в простом пальто и с небольшой сумкой в руках. Я открыла дверь, и мы просто посмотрели друг на друга. Ее глаза были красными от слез, но в них не было ни гнева, ни осущения. Только бесконечная материнская боль и любовь.

Она вошла, повесила пальто и без лишних слов обняла меня. Крепко-крепко, как в детстве, когда я приходила с разбитыми коленками. И от этого объятия что-то надломилось во мне. Я расплакалась, уткнувшись лицом в ее плечо, рыдая так, как не рыдала даже в кабинете отца.

— Тихо, тихо, детка, — она гладила меня по спине, ее голос был мягким и успокаивающим. — Все хорошо. Все будет хорошо.

— Мама, прости меня, — всхлипывала я. — Я не хотела причинять тебе боль. Я не хотела...

— Тихо, — она отстранилась и посмотрела мне в глаза, ладонями касаясь моих щек. — Мне не нужно твоих извинений. Мне нужно, чтобы ты была счастлива. Это все, что я когда-либо хотела для тебя.

Она повела меня на диван, усадила, принесла воды.

— Отец рассказал мне, — сказала она тихо, садясь рядом. — Он...он не в ярости, Касс. Он сломлен. Он сидит в кабинете в темноте и смотрит в окно. Он боится за тебя. До смерти боится.

— А ты? — спросила я, сжимая стакан в руках. — Ты тоже думаешь, что я совершаю ужасную ошибку?

Она долго смотрела на меня, ее мудрые, всепонимающие глаза изучали мое лицо.

— Я думаю, что любовь — это всегда риск. Иногда риск оправдан. Иногда — нет. Но это твой риск, дочка. Твой выбор. — Она взяла мою руку в свои. — Я не буду тебя осуждать. Я твоя мать. Я буду любить тебя всегда, несмотря ни на что. Неважно, какой путь ты выберешь. Главное, чтобы он вел тебя к счастью. А не к гибели.

Ее слова стали бальзамом на мою израненную душу. Она не одобряла мой выбор, но и не осуждала. Она просто...принимала. И в этом была ее сила.

— Лука... — прошептала я. — Он знает?

— Нет. — Мама покачала головой, и в ее глазах мелькнул страх. — И слава Богу. Твой отец умолял меня ничего не говорить ему. Он не сдержит себя, Кассандра. Он пойдет на войну. Настоящую. И остановить его будет невозможно.

Мы сидели молча, держась за руки, и это молчание было полнее любых слов. Она понимала всю тяжесть моего положения. Понимала, что я бросила вызов не только отцу, но и всему укладу нашей жизни.

— Будь осторожна, моя девочка, — наконец сказала она, вставая. — Очень осторожна. Ты вступила на очень опасный путь. Доверяй своему сердцу, но не забывай включать голову. И помни, что этот дом...мое сердце...всегда открыто для тебя. Всегда.

Она снова обняла меня и ушла, оставив после себя запах своих духов и чувство горькой, но безусловной любви.

После ее ухода квартира снова показалась пустой, но уже не такой враждебной. Мамин визит стал тем якорем, что не дал мне полностью утонуть в отчаянии. Да, я совершила невероятный, возможно, безумный поступок. Но я не была одна.

Поздно вечером зазвонил телефон от уведомления. Доменико.

«Наконец-то свободен. Можно я приеду? Соскучился до боли.»

Я посмотрела на его сообщение, и сердце сжалось от противоречивых чувств. Любовь, тоска, страх, надежда. Я не знала, что ждет нас впереди. Не знала, смогу ли я ему доверять полностью. Но я сделала свой выбор. И теперь должна была идти до конца.

Я ответила: «Да. Приезжай. Я тоже соскучилась.»

Потом я легла в постель, прижав к себе Теня, и стала ждать. Сомнения никуда не делись. Они тихо шептались в темноте, пугая меня мрачными прогнозами. Но поверх них звучал голос матери: «Главное, чтобы ты была счастлива». И его слова: «Соскучился до боли».

Я закрыла глаза, вдыхая ночную тишину. Завтра будет новый день. Страшный и неизвестный. Но это будет мой день. Мой выбор. Моя война. И моя любовь.