Звонок отца и важный разговор, Часть 38

Два месяца.

Шестьдесят дней, которые перевернули все с ног на голову. Шестьдесят дней, прожитых на острие ножа, в сладком, головокружительном, опасном безумии. Полгода с той ночи под первым снегом. И два месяца с того вечера, когда он сказал «никто не имеет права стрелять в тебя», и в его голосе прозвучало что-то большее, чем просто долг или одержимость.

Это было похоже на самую изощренную операцию, которую мне приходилось организовывать. Только вместо цветов и рассадки гостей — десятки условных сигналов, секретных встреч и постоянная ложь. Лучшая ложь — правда, поданная под нужным соусом. «Я задерживаюсь на работе, Хлоя, проверяю новый банкетный зал». «У меня деловая встреча с потенциальным инвестором из Европы, папа, не жди звонка». «Хлоя, я у тебя переночую, мы смотрим сериалы и жалуемся на мужчин» (это сообщение всегда отправлялось Доменико с его телефона, пока он лежал рядом со мной в моей постели, и мы оба заливались смехом).

Мы создали свою собственную, призрачную реальность, существовавшую в щелях наших настоящих жизней. Нашими дворцами были забронированные под чужими именами номера в отелях среднего пошиба на окраинах, где никто не знал в лицо ни Коста, ни Марчелли. Нашими каретами — такси и арендованные машины, которые Доменико менял чаще, чем перчатки. Нашими сообщниками — молчаливое понимание и жажда, которая горела в нас ярче любого страха.

Были моменты, когда дыхание замирало от ужаса. Однажды мы ужинали в маленьком итальянском ресторанчике в Бруклине, затерянном вдали от гламурных тусовок. Его рука лежала на моей, его большой палец рисовал круги на моей коже, а я слушала, как он рассказывает о своей первой поездке в Сицилию. И вдруг я увидела в зеркале за его спиной знакомое лицо — одного из младших «считателей» отца. Мгновенная ледяная волна прокатилась по мне. Я резко опустила взгляд, сделала вид, что поправляю салфетку, и прошептала: «Не оборачивайся. Наш». Доменико даже не дрогнул. Он просто улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой и сказал: «Знаешь, а десерт мы, пожалуй, возьмем с собой». Мы вышли через черный ход кухни, оставив на столе полбутылки дорогого вина и недоеденные блюда. Его рука на моей спине была твердой и уверенной, а у меня тряслись колени.

Другой раз мы гуляли поздно вечером в безлюдном парке, и вдруг из кустов выскочила пара патрульных копов. Обычная проверка. Один из них направил на нас фонарик. Я застыла, чувствуя, как Доменико рядом со мной превращается в статую. Его лицо было скрыто в тени капюшона, но я знала, что его рука уже на рукояти пистолета под курткой. Я сделала шаг вперед, включив все свое актерское мастерство и обаяние дочери Ренато Коста.«Офицеры, все в порядке! Мы просто гуляем, дышим воздухом! Такой прекрасный вечер!» Я засмеялась своим самым беззаботным смехом, и мой голос прозвучал так естественно, что даже я себе поверила. Копы, увидев хорошо одетую, улыбающуюся пару, смягчились, пробормотали что-то и осторожности и ушли. Мы стояли молча, пока их шаги не затихли, а потом Доменико резко притянул меня к себе и впился губами в мои, и в этом поцелуе был не только голод, но и ярость, и облегчение.

Но были и другие моменты. Тихие. Безопасные. Те, что сжигали в памяти образы опасности. Утро в его пентхаусе, куда я пробиралась на рассвете, как вор, чтобы провести с ним два часа, пока город еще спал. Мы пили кофе на его террасе, молча, просто глядя на просыпающийся Нью-Йорк. Он рассказывал мне о своих планах — не о мести, а о бизнесе, о новых инвестициях, о том, как хочет легализовать часть империи отца. Я слушала и видела в нем не босса, а человека. Умного, уставшего, мечтающего о чем-то большем, чем вечная война.

А потом была наша первая настоящая ссора. Из-за чего-то глупого. Из-за того, что он отменил встречу в последнюю минуту, не объяснив причин. Моя собственная тревожность, постоянное напряжение вылились в шквал обвинений. Я кричала о том, что он меня использует, что я для него просто еще одна тайна, что он не воспринимает меня всерьез. Он слушал молча, его лицо было каменным. А потом сказал тихо: «Ты думаешь, это легко? Каждый раз, когда я с тобой, я рискую всем. Каждый раз, когда ты уходишь, я не знаю, вернешься ли. Я не могу быть с тобой открыто. Я не могу защитить тебя, как хочу. И это сводит меня с ума».

Его слова обезоружили меня. Я увидела его боль. Его собственную ловушку. Мы просидели всю ночь, разговаривая. Говорили о своем страхе, о своем безумии, о том, что мы делаем друг с другом. Это был трудный, болезненный, но невероятно честный разговор. После него что-то изменилось. Мы перестали просто страстно желать друг друга. Мы начали доверять.

Моя работа стала моим якорем в этой двойной жизни. «Grande Sogno» процветала. Я организовывала свадьбы, корпоративы, благотворительные вечера. Кассандра Коста — успешная бизнес-леди. Это была моя легальная маска, моя отдушина, мое оправдание для всех этих «поздних работ» и «встреч». Хлоя была моим единственным доверенным лицом. Она покрывала меня, придумывала алиби, отводила глаза и никогда, ни разу не сказала «я же предупреждала». Она просто была рядом, как скала. Иногда она спрашивала: «Ты счастлива?» И я могла честно ответить: «Да. Безумно. И мне безумно страшно».

Лука...Лука заживал. Физически. Он снова ходил почти без хромоты, но внутренняя рана гноилась. Его ненависть к Марчелли стала навязчивой идеей. Он строил планы, вербовал людей, и в его глазах горел тот самый огонь, что когда-то был и в глазах отца. Я избегала разговоров с ним, боясь, что мое лицо выдаст меня. Иногда он смотрел на меня странно, будто что-то подозревая, но потом отмахивался, погружаясь в свои мрачные думы.

И вот так, день за днем, мы строили нашу невозможную любовь. Это было похоже на роспись фрески в темноте. Мы не видели всей картины, не знали, чем это закончится. Мы просто чувствовали друг друга и надеялись, что в итоге получится что-то прекрасное, а не уродливое.

Утро началось как обычно. Солнечный свет пробивался через щели в шторах. Тень мурлыкал у меня на груди, требуя завтрак. Я потянулась за телефоном, чтобы проверить время и...увидела пропущенный звонок. Отца.

Не сообщение. Именно звонок. В семь утра. Сердце упало. Он никогда не звонил так рано, если не случалось чего-то экстренного.

Я сглотнула комок в горле и перезвонила.

Он ответил почти мгновенно. Его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойности была сталь.

— Кассандра.

— Пап, все в порядке? Ты звонил.

— Да. Приезжай сегодня вечером. Домой. К восьми. — Никаких «дочка», никаких «пожалуйста». Просто приказ.

— Что случилось? С мамой? С Лукой? — я попыталась вложить в голос тревогу, и она была неподдельной.

— Все в порядке. Просто деловой ужин. Есть вопросы, которые нужно обсудить. С глазу на глаз. — Он сделал паузу. — Не опаздывай.

Он положил трубку. Я сидела на кровати, сжимая в руке телефон, и чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. «Деловой ужин». «С глазу на глаз». Это не предвещало ничего хорошего. Он что-то знал. Должен был что-то знать. Или кто-то из людей Доменико проболтался? Или Лука нашел какие-то улики?

Весь день прошел в нервном полусне. На совещании с клиентами я путала даты, на примерке цветов не могла выбрать между розами и пионами, а на звонок от Доменико ответила коротким сообщением: «Сегодня не могу. Семья. Вечером напишу». Он ответил мгновенно: «Все в порядке?» Я написала: «Да, просто ужин. Скучаю». И положила телефон, чувствуую себя предательницей.

Хлоя, заметившая мое состояние, затащила меня на ланч.

— Ты похожа на привидение. Опять твой папа-мафиозо достает?

— Ужин. «С глазу на глаз», — пробормотала я, ковыряя салат.

— Охренеть. Ну, держись, солнышко. Может, он просто хочет подарить тебе новую машину. С еще более пуленепробиваемыми стеклами. — Она пыталась шутить, но в ее глазах читалась тревога.

Остаток дня я провела в попытках успокоить себя. Может, он просто хочет обсудить новые инвестиции в мой бизнес? Или поговорить о безопасности после того инцидента? Но фраза «с глазу на глаз» висела.

Ровно в восемь машина водителя остановилась у знакомых ворот родительского дома. Охранник, новый, с более суровым лицом, чем обычно, молча пропустил меня. В воздухе пахло тишиной и тревогой.

Я вошла в дом. В гостиной было пусто. Ни мамы, ни запаха ужина, ни звука телевизора.

— Кассандра? — из кабинета донесся голос отца.

Я прошла по коридору, по которому бегала в детстве. Каждая ступенька отдавалась гулким эхом в тишине. Дверь в кабинет была приоткрыта.

Отец стоял у массивного дубового стола, спиной к окну. Он был в темном костюме, без пиджака, рукава рубашки закатаны. Он смотрел не на меня, а на что-то в своих руках. На столе лежала папка. Тонкая, серая, невзрачная.

Он поднял на меня глаза. Его взгляд был тяжелым, непроницаемым, лишенным всякой отеческой теплоты. В нем был только холодный, беспристрастный анализ босса.

— Заходи, дочка, — сказал он тихо. — Закрой дверь.

Дверь с тихим щелчком закрылась за моей спиной, отрезав меня от остального мира. Воздух в кабинете был спертым и густым, пропитанным запахом старой кожи кресел, дорогого коньяка и чего-то тяжелого, металлического — страха и подавленной ярости. Отец не предлагал мне сесть. Он продолжал стоять у стола, его пальцы медленно барабанили по полированной деревянной поверхности. Напротив него я чувствовала себя не взрослой женщиной, а провинившейся девочкой, пойманной на краже конфет.

Он молчал. Эта тишина была хуже любого крика. Она давила на барабанные перепонки, заставляя сердце бешено колотиться в груди. Я видела, как напряжены его плечи, как сведены скулы. Он был не просто зол. Он был...опустошен.

Наконец он поднял руку. В его пальцах был несколько фотографий. Обычные, распечатанные на простой бумаге, но от этого они казались еще более ужасающими. Он не бросил их на стол. Он протянул мне, медленно, почти церемонно, как будто вручал смертный приговор.

Мои пальцы дрожали, когда я взяла их. И тут же похолодели.

На первой фотографии была запечатлена его машина, припаркованная в полутемном переулке где-то в Сохо. На второй — крупнее. Через тонированное, но не идеально затемненное стекло было отчетливо видно нас. Доменико. И я. Мы были повернуты друг к другу. Его рука касалась моей щеки, а мои пальцы впились в ткань его рубашки. Мы смотрели друг другу в глаза, и даже на этом черно-белом, немного зернистом снимке была видна та самая сила, то самое безумие, что связывало нас.

На третьей фотографии мы целовались. Его голова была склонена к моей, мои глаза были закрыты, на лице — выражение полного, абсолютного забвения.

Мир поплыл у меня перед глазами. Кровь отхлынула от лица, застучав в висках. Я услышала собственный прерывистый вдох.

— Это... — мой голос сорвался на шепот. — Папа, я...

— Молчи. — Его слово прозвучало тихо, но с такой силой, что я мгновенно замолчала, сжав фотографии в руке так, что они смялись. — Один из моих людей. Верный человек. Он видел машину, показавшуюся ему подозрительной. Решил проверить. Он не знал, что внутри ты. Он просто делал свою работу. Свою работу, Кассандра.

Он сделал шаг вперед, и я невольно отступила.

— Ты знаешь, что я чувствую, глядя на это? — его голос оставался низким, почти бесстрастным, но в нем звенела такая боль, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Я вижу не свою дочь. Я вижу предательство. Глупое, слепое, наивное предательство.

— Это не предательство! — вырвалось у меня, и голос наконец дрогнул, предательски задрожал. — Я люблю его!

Слова повисли в воздухе, такие же наивные и беспомощные, как и я сама.

Отец смотрел на меня, и в его глазах не было ни капли понимания. Только горькое разочарование.

— Любишь? — он усмехнулся, и это был ужасный, безрадостный звук. — Ты любишь идею, Кассандра. Романтичную сказку о враге, который оказался не монстром. Ты любишь адреналин. Ты любишь секрет. Но ты не знаешь его. Ты не знаешь человека, который отдал приказ пытать твоего брата. Ты думаешь, он с тобой другой? Добрый? Нежный? — Он язвительно выдохнул. — Он играет с тобой. Как кошка с мышкой. Ты для него — сладкая месть. Самый изощренный способ нанести мне удар. И ты, моя умная, моя сильная девочка, повелась на это как последняя простушка.

— Нет! — слезы наконец выступили на глаза, но я с яростью сглотнула их, отказываясь плакать. — Ты его не знаешь! Он не такой! Он...он слушает меня. Он понимает. Он смотрит на меня и не видит «дочь Коста». Он видит меня!

— А ты видишь его? — резко парировал отец. — Ты видишь кровь на его руках? Ты видишь тени за его спиной? Ты спрашивала его, сколько людей он убил? Сколько семей разрушил? Или вы говорите о погоде и искусстве, играя в ваши запретные игры?

Его слова били точно в цель. Мы и правда избегали этих тем. Мы создали свой собственный, хрупкий пузырь, где не было прошлого, не было войн, не было фамилий. Были только мы. И я поняла, как это было наивно. Как я сама закрывала глаза на правду.

— Я не могу без него дышать, — прошептала я, и это была чистая правда, вырвавшаяся из самой глубины души. — Когда мы вместе, я...я перестаю бояться. Я чувствую себя живой. По-настоящему.

Отец смотрел на меня несколько долгих секунд. Гнев в его глазах понемногу угасал, сменяясь чем-то более сложным и горьким — печалью, сожалением, бесконечной усталостью.

— Дочка моя, — он произнес это тихо, и его голос впервые за весь вечер дрогнул. — Ты говоришь как твоя мать, когда мы были молоды. Та же страсть. Та же готовность сжечь весь мир ради одного человека. — Он отвернулся и подошел к бару, налил себе в бокал коньяку, но не стал пить, просто зажал тяжелый хрусталь в ладони. — Но наш мир, детка, он не прощает такой любви. Он сжигает ее дотла. И тех, кто рядом.

Он обернулся ко мне. Его лицо было строгим, но уже не беспощадным.

— У тебя есть выбор. Но это не выбор между ним и мной. Это выбор между жизнью и смертью. Твоей. Его. Мамы. Луки. Моей.

Я замерла, боясь пошевелиться, боясь пропустить хоть слово.

— Я не буду тебя запирать. Не буду приставлять к тебя круглосуточную охрану, чтобы следить за твоими шагами. — Он сделал глоток коньяка. — Я дам тебе два дня. Чтобы подумать. Чтобы понять, готова ли ты заплатить такую цену за свое «счастье». Цену, которую заплатят все, кто тебя любит.

Он поставил бокал на стол с тихим, решительным стуком.

— А теперь иди. И не говори никому об этом разговоре. Ни маме. Ни Луке. Особенно Луке. — В его голосе прозвучала сталь. — Если он узнает...я не смогу его сдержать. И тогда крови не избежать. Ты поняла меня?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле был таким огромным, что мешал дышать.

— Иди, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала бесконечная усталость. — И помни, Кассандра. Любовь — это не только страсть. Это ответственность. Реши, за что ты несешь ответственность. За свои чувства? Или за жизни своей семьи.

Я развернулась и вышла из кабинета, не оглядываясь. Ноги сами понесли меня по коридору, мимо портретов суровых предков, которые, казалось, смотрели на меня с немым укором. Я вышла на улицу, в теплый вечерний воздух, и сделала глубокий, судорожный вдох.

В груди все сжималось от боли. От его слов. От правды, которую я так яростно отвергала. От невыносимой тяжести выбора, который он передо мной поставил.

Я села в машину, мы ехали молча и когда я забежала в лифт, а после в квартиру, наконец позволила слезам течь. Они были горькими и солеными, как океан, что теперь отделял меня не от суши, а от человека, без которого я не могла дышать.

И от самой себя.