Затишье в снежной крепости и долгая дорога домой, Часть 37

Три дня. Именно столько длилась наша хрупкая, выстраданная передышка в заснеженной крепости среди гор. Время здесь текло иначе, замедленное морозным воздухом, густым, как сироп, и неестественным, почти насильственным спокойствием, которое мы все старательно поддерживали.

Первый день после нападения прошел в состоянии легкого шока. Мы просыпались, встречались за завтраком — огромные тарелки овсянки с корицей и печеными яблоками от Эльзы, ароматный кофе — и разговоры были тихими, немного замедленными. Мы словно прислушивались к самим себе, проверяя, на месте ли все части, не треснуло ли что-то внутри от того внезапного удара и грохота.

Но горный воздух, солнце, отражающееся от бесконечных белых просторов, и привычная роскошь делали свое дело. Ко второму дню плечи начали распрямляться, а смех — звучать чуть естественнее. Мы больше не лезли в самые сложные склоны, предпочитая им длительные прогулки на снегоступах по заснеженному лесу. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемой только скрипом снега под ногами и редким криком птицы. Мы шли цепочкой: отец впереди, прокладывая лыжню, потом мама, я и Лука, замыкающий. Мы не разговаривали. Просто шли, дышали, слушали эту целительную тишину. Иногда отец останавливался, указывал на следы рыси на свежем снегу или на сокола, кружившего в вышине. В эти моменты его лицо теряло суровость босса, становясь лицом просто человека, впечатленного природой.

После одной из таких прогулок мы вернулись растрепанные, румяные и невероятно живые. Эльза встретила нас томленым глинтвейном с апельсином и гвоздикой. Мы столпились в кухне, скидывая мокрую одежду, и я, стоя у огромной чугунной печи и грея озябшие руки, поймала себя на мысли: я почти счастлива. Это было сложное, многослойное чувство, замешанное на страхе и воспоминаниях, но в его основе лежало простое тепло семейной близости, которое я не ощущала так остро много лет.

Вечера мы проводили у камина. Отец обычно утыкался в отчеты или деловые бумаги (война войной, а дела никто не отменял), но теперь он делал это с бокалом вина, а не с зажатым зубами у телефона. Мама читала или тихо беседовала со мной о планах на весенний сад. Лука, к моему удивлению, нашел старую шахматную доску и периодически заставлял меня играть с ним. Мы сидели на медвежьей шкуре перед огнем, он — хмурый и сосредоточенный, я — делая вид, что сильно обдумываю ходы, а на самом деле просто наблюдая, как пламя отражается в его серьезных глазах. Он обыгрывал меня с разгромным счетом, но уже без злорадства. Скорее, с какой-то усталой снисходительностью.

На третье утро я проснулась от полной тишины. Метель, бушевавшая ночью, утихла, и мир за окном утонул в идеальном, нетронутом белоснежном покрывале. Я накинула халат и вышла на балкон. Воздух был таким холодным, что перехватывало дыхание. Лес стоял, завороженный морозом, каждая ветка была одета в хрустальный иней и сияла в лучах восходящего солнца. Это была слепящая, нереальная красота. Внизу, на площадке перед домом, я увидела отца. Он говорил с двумя своими людьми, указывая на что-то у въезда. И тогда я заметила — наш помятый, исцарапанный «Эскалейд» куда-то исчез. На его месте стоял новенький, черный, как смоль, «Рейндж Ровер» с тонированными стеклами. Бесшумный, грозный и абсолютно неуязвимый на вид. Отец, заметив меня на балконе, коротко кивнул и снова погрузился в разговор. Никаких объяснений. Старую машину увезли, пригнали новую. Проблема решена. Так работал его мир.

Мысль о предстоящем отъезде витала в воздухе с самого утра, отравляя сладость этих последних часов. За завтраком царило уже не расслабленное, а напряженное молчание. Мы все думали об одном — о дороге обратно.

Сборы были быстрыми и деловыми. Эльза аккуратно упаковала нам остатки пирогов и печенья. Охранники вынесли вещи и загрузили их в «Рейндж Ровер». 

Мы сели в машину. Салон пахл новой кожей и чем-то холодным, металлическим. Броня. Здесь ее не было видно, но она чувствовалась в каждом сантиметре толстого стекла, в неестественной тяжести дверей. Это был не автомобиль, а передвижной бункер.

Отец выбрал другой путь — не тот, по которому мы ехали сюда, а более длинный, через маленькие городки и вдоль замерзшей реки. Он ехал неспешно, постоянно сканируя дорогу и зеркала. Лука, сидевший на переднем пассажирском сиденье, тоже не отрывал взгляда от бокового зеркала. В салоне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя и периодическими короткими сообщениями по рации от головной и замыкающей машин нашей маленькой кортежа.

Я сидела сзади с мамой, и мы молча держались за руки. Ее пальцы были холодными. Я смотрела на проплывающие за окном заснеженные долины, на дымок из труб одиноких ферм, на детей, катающихся на санках с горки. Чужой, нормальный, мирный мир. И нас, запертых в нашей движущейся крепости, везущей наш груз страха и вражды через эту идиллию.

Каждый неожиданный звук — проезжающий грузовик, хруст ветки под колесами — заставлял нас всех вздрагивать. Отец напрягал руки на руле. Лука непроизвольно касался внутренней стороны пиджака, где под мышкой лежал в кобуре его «Глок». Мы были как заведенные пружины. Отдых закончился. Реальность, жестокая и безжалостная, накрыла нас снова.

Когда на горизонте, наконец, показались знакомые очертания города, я почувствовала не облегчение, а новую волну тревоги. Здесь опасность была не в возможном нападении на пустынной дороге, а в самом воздухе, в каждом взгляде незнакомца, в каждой подозрительно припаркованной машине.

Сначала отвезли Луку к его дому. Его квартира находилась в элитном, хорошо охраняемом комплексе. Он вылез, хлопнул по крыше машины — «Все окей» — и скрылся за бронированной стеклянной дверью, не оглянувшись. Потом повезли родителей. Их особняк напоминал неприступную цитадель. Ворота медленно распахнулись, пропустили нашу машину во внутренний двор и так же медленно закрылись за нами. Прощание было коротким. Поцелуй в щеку от мамы, крепкое рукопожатие отца.

— Звони, как доедешь, — сказал он не отцу, а своему водителю, который уже ждал, чтобы сменить его за рулем для моей поездки домой.

— Спи спокойно, дочка, — сказала мама, и в ее глазах стояла та же усталая тревога, что и в моем сердце.

И вот я снова в салоне, одна на заднем сиденье, но уже не с семьей. Молчаливый водитель, один из наших людей, вел машину по ночным улицам. Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как огни города сливаются в цветные полосы. Усталость накатила такая, что кости ныли. Не физическая, а душевная. Усталость от постоянной бдительности, от двойной жизни, от необходимости быть то храброй, то слабой, то дочерью, то любовницей, то просто напуганной девушкой.

Он довез меня до самого подъезда, вышел, чтобы убедиться, что я вошла, и молча тронулся с места, как только дверь закрылась за моей спиной.

Тишина моей квартиры оглушила меня. Она была такой громкой после трех дней постоянного фонового присутствия семьи. Я прислонилась к двери, закрыла глаза и просто стояла так, пытаясь перевести дух. Пахло чистотой и...одиночеством.

И тут из гостиной донесся возмущенный, требовательный «Мяу!».

Я чуть не расплакалась от облегчения. Сбросив пальто и сапоги, я почти побежала на звук. Тень сидел посреди комнаты на своем любимом пледе, хвост трубой, и смотрел на меня с немым укором, словно говоря: «Ну наконец-то! Где ты шлялась?»

— Малыш! — я опустилась перед ним на колени, и он тут же уперся мне лбом в руку, громко замурлыча. — Прости, прости, я дома.

Я гладила его мягкую черную шерстку, а он мурлыкал, как маленький трактор, забираясь ко мне на колени и тычась мордочкой в подбородок. Его знакомый вес, его тепло, его безраздельная преданность были тем якорем, который мне так нужен был в этот момент.

Раздался звонок в дверь. Я вздрогнула, но тут же успокоилась — это была Хлоя. Я видела ее радостную улыбку в глазок, прежде чем открыть.

— Ну, вот и я! С возвращением из ссылки! — она ввалилась в прихожую, вся в снежинках, с огромной пиццей в одной руке и переноской для кота в другой. — Привезла твоего повелителя. И угощение! Как горы? Не разбилась?

Она говорила без остановки, снимая куртку и разнося по квартире запах ночного города и духоты метро.

— Было...по-разному, — честно сказала я, принимая от нее пиццу. Тень, почуяв знакомый запах, тут же переключил свое внимание на Хлою и принялся тереться о ее ноги.

— О, он соскучился! — она наклонилась, чтобы почесать его за ухом. — Ах ты ж мой хороший! Вел себя, кстати, прилично. Только диван немного подрал. Ну, знаешь, в районе левого угла. Совсем чуть-чуть.

Я рассмеялась. Это было так нормально. Так по-хлоиному.

Мы пошли на кухню, я разогревала чайник, а она, устроившись на стуле, без остановки рассказывала новости: о работе, о глупых клиентах, о том, как Тень пытался «помочь» ей рисовать, пройдясь лапами по палитре с акварелью. Я слушала ее болтовню, нарезала пиццу и чувствовала, как ледяной комок страха и напряжения внутри меня понемногу тает.

— А с тобой-то что было? — наконец спросила она, увидев, должно быть, тень усталости на моем лице. — Что-то случилось?

Я вздохнула. Я не могла рассказать все. Не сейчас.

— На нас напали. По дороге туда.

Ее глаза округлились, и она замерла с куском пиццы на полпути ко рту.

— Боже правый, Касс! Вы все целы? Что случилось?

— Все живы. Машину помяли. Поэтому вернулись на другой. — Я махнула рукой, стараясь сделать вид, что это пустяк. — Отец все уладил. Но было...страшно.

Хлоя отложила пиццу, ее веселое лицо стало серьезным.

— Господи...И что теперь?

— А ничего. Жить дальше. Как всегда. — Я пожала плечами, и в этом жесте была вся горечь моего мира.

Мы допили чай в задумчивом молчании. Потом Хлоя, всегда чувствовавшая, когда нужно сменить тему, хлопнула себя по лбу.

— Так! Хватит о грустном. У меня как раз подходящий фильм припасен! Полная ерунда, про любовь и пляжи. Никаких стрельб и мафии. Только красивые люди и глупые шутки. Идем?

Я с благодарностью согласилась. Мы перебрались в гостиную, устроились на диване под одним пледом. Тень тут же устроился между нами, свернувшись калачиком и задевая меня своим теплым боком. Хлоя запустила фильм. Я почти не следила за сюжетом, просто утонув в уюте этого момента — тепло друга рядом, мурлыканье кота, беззаботная болтовня на экране.

Это была иллюзия, конечно. Временная передышка. Завтра снова придется надевать маску, отвечать на сообщения, врать и бояться. Но прямо сейчас, в этой тихой комнате, под звуки глупой комедии, я позволяла себе просто быть. Кассандрой. Не Коста. Не организатором свадеб. Не любовницей врага. Просто женщиной, которая очень устала и которой очень нужен был этот тихий, нормальный вечер.

Я обняла Хлою за плечи и прижалась к ней.

— Спасибо, что ты есть.

— Да ладно, — она смущенно толкнула меня плечом. — Ты же знаешь, я всегда там, где бесплатная пицца и милые животные. Смотри, главный герой сейчас упадет в бассейн в костюме! Обожаю эту сцену!

И я смотрела. И смеялась. И на несколько часов забывала о том, что мой мир — это хрупкое стеклышко, которое в любой момент может разбиться вдребезги.

Фильм подходил к концу под наши скептические комментарии и взрывы смеха. Главные герои, конечно же, преодолели все дурацкие препятствия и целовались под искусственным дождем на крыше небоскреба.

— Ну конечно, — фыркнула Хлоя, засовывая в рот последнюю горсть попкорна. — Просто встреться с парнем, который чуть не уничтожил твою карьеру, врет тебе про свою бабушку и подставляет тебя перед всем родом. Романтика!

— А что не так? — я улыбнулась, почесывая Теню за ухом. — Он же извинился этим поцелуем. И дождь все смыл. Все логично.

— Ага, особенно микробы. Я бы ему не то что не целоваться, я бы руку не подала после той истории с креветками. Помнишь, он же накормил ее испорченными креветками в том ресторане!

Мы еще минут десять разбирали сюжетные дыры, пока титры не поползли вверх. Тишина в квартире снова стала комфортной, наполненная лишь мурлыканьем кота и далеким гулом города.

Хлоя потянулась и зевнула.

— Ладно, капитан, пора мне валить. Завтра рано вставать, у меня в десять первая невеста, а я еще даже не смотрела ее папку.

Она стала собираться, и вдруг я поймала себя на мысли, что не хочу оставаться одна. Эти стены, еще недавно такие родные, теперь казались слишком большими и пустыми. Тень — прекрасный компаньон, но он не заслонит тебя от призраков, пришедших с побережья.

— Останься, — сказала я тише, чем планировала. Хлоя обернулась, удивленно подняв бровь. — Ну, если тебе не надо к Марку. Просто...поболтаем еще. Как в старые времена. Я достану то вино посерьезнее, что папа привез из Сицилии.

Хлоя посмотрела на меня внимательно, ее веселое лицо стало серьезным. Она все поняла. Всегда понимала.

— Марк, как всегда, закопан в каких-то чертежах. Так что да, я вся твоя. Но только если то вино действительно серьезное. А то после того пойла, что мы пили, хочется чего-то с ногами.

Я рассмеялась и пошла на кухню за заветной бутылкой с пыльной этикеткой. Мы устроились поудобнее на диване, Тень перебрался ко мне на колени, и наступила та самая тишина, которая бывает только между самыми близкими подругами.

— Ну так что, — Хлоя сделала первый глоток вина, закатила глаза от удовольствия и вздохнула. — Божественно. Теперь говори. Как оно на самом деле? Я вижу, что ты не вся тут.

Я пожала плечами, крутя бокал в руках.

— Просто...напрягло все. Эта стрельба. Напряженность. Лука злой как черт. Мама пытается всех накормить до смерти. Обычный семейный отдых в стиле Коста.

Хлоя кивнула, не настаивая. Она знала, когда нужно копать глубже, а когда — просто быть рядом.

— Ну, у меня для тебя есть отличное отвлечение. Готовься. Про Ваннесу.

Мое унылое настроение мгновенно улетучилось. Ваннеса — наша общая знакомая еще со школы, ходячая катастрофа в каблуках и с идеальным маникюром. Ее жизнь состояла из бесконечных драм, смены бойфрендов и попыток выйти замуж за кого-нибудь хоть сколько-нибудь богатого.

— О боже, что она натворила на этот раз? — я придвинулась ближе, забыв о всех своих тревогах.

— Помнишь того брокера с Уолл-стрит? Того, что с яхтой? — Хлоя прищурилась, как заговорщик. — Так вот, он оказался не совсем брокером.

— В смысле?

— В смысле, яхта была взята в аренду на неделю. А его «пентхаус» в Трайбеке — это съемная однушка на окраине Бруклина. Он все это время водил ее за нос!

— Не может быть! — я всплеснула руками. — Но она же показывала нам фотографии! Шампанское, закаты...

— Фотошоп, детка, и арендованный ламборджини на час для фотосессии. Она сама все рассказала Стефани, а та, естественно, тут же разнесла по всему нашему чату. Ваннеса, ясное дело, в ярости. Устроила ему сцену в том самом «пентхаусе», соседи вызвали полицию. А потом, внимание...нашла себе нового.

— За неделю?!

— За три дня! — торжествующе сказала Хлоя. — Какой-то дантист из Нью-Джерси. Встретила его в баре, когда ходила «заливать горе». Уже была у него в гостях. Говорит, очень милый и стабильный. И главное — свой кабинет и своя машина. Без аренды.

Мы покатились со смеху. История была настолько нелепой и настолько в духе Ваннесы, что на время полностью вытеснила из головы все мои проблемы. Мы еще с полчаса обсуждали каждую деталь, строили предположения, как долго продержится данныйтист, и вспоминали прошлые «подвиги» нашей незадачливой подруги.

— Знаешь, — сказала Хлоя, когда наш хохот немного поутих. — Иногда я думаю, что твоя жизнь, со всей ее семейной...э...сложностью, — она тактично подобрала слово, — она хоть и адски страшная, но зато реальна. А Ваннеса живет в каком-то своем мыльном сериале. И я не знаю, кому из нас больше не повезло.

Ее слова задели меня за живое. Она была права. Моя жизнь была опасной, непредсказуемой и полной боли. Но она была моей. Настоящей. Без фальши и фотошопа.

— Мне повезло, что у меня есть ты, — неожиданно для себя выпалила я. — И что ты терпишь все мои...сложности.

Хлоя улыбнулась и долила вина в мой бокал.

— Да ладно тебе. Ты бы тоже терпела мои истерики, если бы я встречалась с парнем, который советуется с мамой о цвете обоев. Мы квиты.

Мы просидели еще долго, болтая обо всем на свете — о работе, о планах на лето, о новых дурацких трендах в инстаграме. Вино медленно делало свое дело, разливая по телу приятную теплоту и сонливость. Тень давно уже свернулся калачиком у меня в ногах и сладко посапывал.

В конце концов, Хлоя поймала себя на том, что засыпает сидя.

— Оставайся, — сказала я уже без тени сомнения. — Утром позавтракаем. Я сделаю свои знаменитые панкейки.

— Только если с кленовым сиропом и беконом, — пробормотала она, уже почти спящая. — И чтобы кофе был крепкий...как твой отец...

Я накрыла ее пледом, притушила свет и забралась рядом. В темноте было слышно ее ровное дыхание и урчание Теня. За окном по-прежнему шумел город, но теперь его звуки казались не угрожающими, а просто фоном, симфонией жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Я закрыла глаза, чувствуя себя в безопасности впервые за последние несколько дней. Рядом храпела лучшая подруга, на ногах мурлыкал кот, а в голове вместо образов разбитого стекла и крови крутились смешные картинки с Ваннесой и дантистом из Нью-Джерси. Это было не идеально. Но это было хорошо. И на данный момент этого было достаточно.