Хрустальный день и откровения у камина, Часть 36

Первый день на базе прошел в странном, сюрреалистичном ритме, словно мы все молчаливо согласились играть в игру под названием «Нормальная семья». Война, выстрелы, страх – все это осталось за тяжелой дубовой дверью шале, запертое на все замки.

После небольшой перебранки по поводу санок, которую отец, конечно же, выиграл, мы отправились на склоны. Солнце слепило глаза, отражаясь от белоснежного покрова, воздух был таким холодным и чистым, что щипал ноздри и звенел в ушах. Мы с Лукой, как в старые времена, устроили гонки на сноубордах, оставляя за собой облака искрящейся снежной пыли. Я, проиграв, с воплем налетела на него, и мы оба свалились в сугроб, задыхаясь от смеха.

– Слабак! – кричал Лука, пытаясь запихнуть мне за шиворот снег.

– Сам слабак! Ты подрезал! – отбивалась я, хохоча до слез.

И вот так, валяясь в снегу, я вдруг поймала себя на мысли, что смеюсь. По-настоящему. Искренне. И что смеется он. И что где-то рядом, наблюдая за нами с подъемника, улыбаются наши родители. Мама сняла нас на телефон, и ее лицо сияло такой простой, материнской радостью, что у меня сжалось сердце. Отец кричал нам что-то, подбадривая, и в его голосе не было привычной металлической нотки – он был просто отцом, гордящимся своими детьми.

В этот момент не было мафии. Не было Коста и Марчелли. Не было долга и мести. Были только мы. Семья. И ослепительно белый, бесконечно красивый зимний день.

Потом мы все вместе, как лет двадцать назад, лепили огромного, уродливого снеговика. Отец с важным видом водружал ему на голову ведро, мама – принесла из дома старый шарф и морковку. Лука пытался вставить ему в рот сигару, но отец с строгим видом ее конфисковал.

– Дурной пример, – проворчал он, но глаза его смеялись.

– Он же снеговик, пап! Он все равно растает! – возмущался Лука.

– Принципы не тают, сын, – пафосно изрек отец, и мы все трое – я, Лука и мама – фыркнули одновременно.

Вечером, нагуляв зверский аппетит, мы устроили пир. На столе стояли огромные миски с пастой, запеченная с травами баранина, салаты и литры красного вина. Мы болтали обо всем и ни о чем. О том, как Лука в детстве сломал руку, пытаясь повторить трюк сноубордиста, которого увидел по телевизору. О моей первой влюбленности в инструктора по лыжам, за которого я тогда, в двенадцать лет, собиралась замуж. Отец рассказывал забавные истории из своей молодости, до того, как стал «боссом», и мама смущенно краснела, поправляя его.

Я ловила себя на том, что смотрю на них и чувствую что-то теплое и щемящее. Это было не то идеализированное чувство из детства. Оно было сложнее, взрослее. Я видела их возраст, их усталость, те трещины, что дала им жизнь. Но в тот вечер эти трещины казались не ранами, а просто частью узора. Частью нашей общей истории.

После ужина родители остались у камина – отец с бренди (вид алкоголя), мама с книгой. А мы с Лукой, по молчаливому согласию, вышли на огромную террасу, выходящую в лес. Было нереально холодно, но невероятно красиво. Небо, черное-черное, было усыпано миллиардами звезд, таким яркими и близкими, что, казалось, можно дотронуться рукой. Воздух звенел от мороза.

Мы стояли, закутавшись в толстые пледы, и молча курили – он сигарету, я – нет, просто стояла рядом, вдыхая этот морозный, чистый воздух. Отношения между нами всегда были сложными – любовь, смешанная с ревностью, конкуренцией и разными взглядами на жизнь. Но сегодня что-то изменилось. После той стрельбы в машине между нами возникла новая, невидимая связь. Связь людей, прошедших через общий ад.

– Как ты? – наконец нарушил тишину Лука, его голос прозвучал неожиданно тихо в зимней тишине.

– Не знаю, – честно ответила я. – До сих пор трясет изнутри.

– Да, – он сделал затяжку, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте. – Со мной после... после того, что со мной сделал Марчелли, тоже так было. Кажется, что прошел через самое страшное, а потом бац – и снова. И понимаешь, что это никогда не кончится.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и горькие. Он редко говорил о своем плене. Никогда, по сути.

– Прости, – прошептала я. – Что не смогла тогда...в машине...

– Забудь, – он резко махнул рукой, отгоняя дым. – Мама была права. Ты не для этого. Я рад, что ты ничего не сделала.

Он посмотрел на меня, и в свете звезд его лицо казалось моложе, менее озлобленным.

– Кто-то же в семье должен оставаться человеком, а не пустой оболочкой с пистолетом.

Мы снова замолчали. Где-то далеко в лесу прокричала сова. Было так тихо, что слышно было, как трещат от мороза деревья.

И тогда, поддавшись внезапному порыву, я осторожно спросила:

– Лука...а что бы ты сказал, если бы у меня...появился кто-то? Парень.

Он насторожился, почуяв неладное.

– Нормальный вопрос. В смысле? Кто он?

– Ну, просто...представим, – я старалась, чтобы голос звучал максимально невинно, глядя на звезды, а не на него. – Допустим, он...из нашего круга. Ты знаешь. Не бухгалтер и не учитель рисования.

Лука замер. Я чувствовала, как его взгляд впивается в мой профиль.

– Из нашего круга, – повторил он медленно. – Ты имеешь в виду – один из наших? Или...из другой семьи?

Сердце у меня ушло в пятки. Я сделала вид, что поправляю плед.

– Ну, из другой семьи. Но...хороший. Не такой, как все.

Он резко выдохнул, и пар от его дыхания окутал его лицо белым облаком.

– Ты с ума сошла, Касс? – в его голосе не было злости, скорее – изумление и ужас. – Ты вообще понимаешь, о чем ты? Это же...это немыслимо. Это предательство. Для отца это будет удар ниже пояса. Да и для меня тоже, если честно.

– Но почему? – я наконец посмотрела на него, и в голосе моем прозвучала настоящая боль. – Если бы он был хорошим? Если бы он меня любил? И я его? Разве любовь должна иметь границы? Особенно в нашем мире, где и так все построено на ненависти?

Лука долго смотрел на меня, его лицо было серьезным и сосредоточенным. Он обдумывал мои слова, и я видела, что они находят в нем какой-то отклик.

– Ты идеалистка, сестренка, – наконец произнес он, и его голос смягчился. – Все не так просто. Даже если бы он был святым, а ты уверена, что он святой? – он язвительно хмыкнул. – Это никогда не будет просто любовью. Это будет сделка. Заложники. Постоянный риск. Каждый твой поцелуй будет политическим актом. Каждая ваша ссора – поводом для войны. Ты готова к этому? Готова взвалить на себя такую ответственность? Не только за себя, но и за него? За нас?

Его слова были как ушат ледяной воды. Он был прав. Ужасно, до костей прав. Я представляла себе Доменико, его улыбку, его смех, его тепло...а потом представляла его лицо, искаженное ненавистью к моему отцу, и лицо отца, искаженное ненавистью к нему. И нашу любовь, зажатую в тиски между этими двумя полюсами ярости.

– Я не знаю, – снова честно призналась я, и голос мой дрогнул. – Мне просто...так одиноко иногда, Лука. И так хочется, чтобы было просто. Просто любить. Без оглядки.

Он вздохнул, бросил окурок в снег, где тот с шипением погас, и снова обнял меня за плечи. На этот раз его жест был еще более братские, почти отеческим.

– Пойми, я не против, чтобы ты была счастлива. Я действительно хочу этого для тебя. Но выбери кого-нибудь...попроще. Создай тот нормальный мир, к которому ты так стремишься. Не тащи войну в свою постель. Пожалуйста.

Он говорил искренне. Заботливо. И от этого было еще больнее. Потому что я знала, что уже поздно. Я уже выбрала. И мой выбор был самым сложным из всех возможных.

– Ладно, – я сделала вид, что смирилась, прижимаясь к его теплому плечу. – Забудь. Это просто...глупые фантазии.

– Фантазируй о чем-нибудь более безопасном, – он легонько тряхнул меня. – О поездке на Бали. О новом дизайне свадеб. О чем угодно.

Мы постояли еще немного в молчаливой братской близости, глядя на бескрайнее звездное небо. Холод начал пробирать до костей.

– Пошли внутрь, – сказал Лука. – Замерзнешь тут совсем. А мне потом от мамы достанется.

Мы вернулись в дом. Родители все еще сидели у камина. Отец что-то тихо рассказывал маме, и она улыбалась, положив голову ему на плечо. Они выглядели мирно и счастливо.

Лука потрепал меня по волосам и пошел к мини-бару. А я осталась стоять в дверях, глядя на эту идиллическую картину. Семья. Очаг. Любовь. Все, чего я так хотела. И все, что могла разрушить одним неверным шагом. Одной правдой, которую я теперь носила в себе, как занозу в сердце.

Я сделала глубокий вдох, заставляя себя улыбнуться, и пошла в свою комнату. Но внутри я уже знала, что ничего не будет прежним. Тишина после бури была обманчива. Буря была еще впереди. И я была ее эпицентром.

Прижавшись спиной к прохладным простыням, я уставилась в темноту потолка. За окном шумел океан, его вечный гул обычно убаюкивал, но сегодня не мог заглушить тревогу, пульсирующую в висках.

Отпуск. Побег. Идиллия, нарушенная свинцом и бьющимся стеклом. Я до сих пор чувствовала, как мама вскрикивает, а папа резко бросает машину в сторону, уворачиваясь от очереди. Запах гари, пороха и страха, въевшийся в кожу.  Мы чудом уцелели.

Бездумно, повинуясь импульсу, я потянулась к телефону на тумбочке. Его номер был набран прежде, чем я успела опомниться. Сердце бешено колотилось. Он мог не ответить. Он мог быть занят. Он мог...

– Кассандра.

Его голос в трубке был низким, чуть хриплым, как будто я разбудила его. Или он тоже не спал. В нем не было удивления, лишь тихое, вопрошающее спокойствие.

– Доменико. – Мое собственное имя сорвалось с губ шепотом. – Ты...не спал?

– Размышлял. А ты? Должна отдыхать после... насыщенного дня. – Он сделал небольшую паузу.

– Не могу. В голове...слишком много мыслей.

– О чем? – Его голос стал мягче, почти ласковым.

– О том, каким тихим здесь бывает море ночью. О том, что звезды здесь ярче, чем в городе. О... – я запнулась. – О том, что пахнет солью и свободой.

Он тихо усмехнулся на другом конце провода. Звук был теплым и интимным.

– Свободой? Интересный выбор слова для дочери Ренато Коста, окруженной телохранителями даже на краю света.

– Это единственная свобода, что у меня пока есть. Возможность дышать. И...звонить тебе.

– Я это ценю, – он сказал это просто, без привычной насмешки. – Твои...все в порядке? После поездки?

Вопрос повис в воздухе. Прямой. Наводящий. Он давал мне выбор – солгать или сказать правду. Сердце сжалось. Я хотела забыть. Хотела, чтобы этот разговор был просто островком спокойствия, мимолетным мостиком между нашими враждующими мирами.

– Да, все... – я начала заученную фразу, но голос дрогнул.

– Кассандра, – он произнес мое имя с тихой, но непререкаемой твердостью. – До конца.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.

– В нас стреляли. По дороге сюда. Из машины, которая шла навстречу. Папа успел свернуть...Лука...он стрелял и держался. Мы все были напуганы. – Слова полились сами, сбивчивые, полные незажившего ужаса. – Стекло разбилось...мама кричала...а я...я просто сидела и думала, что это конец. Что я так и не...

Я замолчала, не в силах договорить. Что я так и не увидела тебя снова.

На той стороне царила тишина. Настолько гнетущая, что я испугалась, что он бросил трубку. Но потом я услышала его дыхание – медленное, контролируемое, но каким-то образом ставшее тяжелее, опаснее.

– Кто? – одно-единственное слово, выточенное изо льда и стали.

– Не знаю. Не наши. Не твои. Отец говорит...третьи. Те, кто хочет войны между всеми нами.

– Третьи, – он повторил с оттенком холодной ярости. – Они ошибаются. Никто не имеет права стрелять в тебя. Никто.

От его тона по моей коже побежали мурашки. Это не была пустая бравада. Это было обещание. Жестокое и безоговорочное.

– Мне страшно, Доменико, – призналась я вполголоса, сжимая телефон так, что пальцы заныли.

– Я знаю, Кассандра, но ты не одна. Запомни это. Ты сильнее, чем думаешь. Ты пережила сегодняшнее. Переживешь и это.

– Ты говоришь как мой личный психолог-мафиози, – я пыталась пошутить, но получилось жалко.

Он снова усмехнулся, и на этот раз в звуке появилась легкая нежность.

– Спектр моих услуг широк. Включил ли бы тебя в список, если бы знал, что придется еще и утешать по ночам.

– А ты утешаешь? – рискнула я спросить.

– Для избранных. Ты в самом верху списка.

Мы помолчали еще немного, слушая дыхание друг друга через сотни миль разъединяющего нас пространства и вражды.

– Тебе нужно спать, Кассандра, – его голос снова стал мягким. – Ты в безопасности. Стены этого дома крепки, а люди твоего отца не спят. Закрой глаза. Дыши. Думай об океане. А не о...остальном.

– Я попробую. Спасибо, что...выслушал.

– Всегда. Спи. Сладких снов.

– И тебе, Доменико.

Я положила телефон, и тишина комнаты снова поглотила меня. Но теперь она не была такой давящей. Его слова, его голос – они создали невидимый щит. Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, и вдруг явственно почувствовала его запах – сандал, кожа и что-то неуловимо мужское. Мираж. Порождение тоски и усталости.

Но он сработал. С последней мыслью о его темных глазах и тихом «никто не имеет права стрелять в тебя» я наконец провалилась в глубокий, безмятежный сон, пока океан за окном пел свою вечную колыбельную.