Ловушка на заснеженной дороге, Часть 35

Неделя после Нового года пролетела в каком-то сюрреалистичном, хрустальном пузыре. Каждый день начинался и заканчивался сообщением от Доменико. Наши тайные встречи стали короче, осторожнее – город после праздников оживал, и риск быть увиденными возрастал. Но даже пяти минут в его машине на парковке хватало, чтобы зарядиться его энергией, его уверенностью, его...любовью. 

Я жила на разрыв. Днем – успешная бизнес-леди, вечерами – любящая дочь и сестра, а в промежутках – женщина, чье сердце принадлежало врагу ее семьи. Этот разрыв мог бы свести с ума, но странным образом он, наоборот, давал мне силы. У меня был свой секрет, свой внутренний стержень, свой личный источник счастья, который никто не мог отнять.

Но пузырь не мог длиться вечно. Наступили зимние каникулы после Нового года. И для семьи Коста это означало одно – поездка на нашу загородную резиденцию в Катскиллских горах. Неделя лыж, сноубордов, горячего шоколада у камина и...тотального контроля. Отец считал, что такие поездки сплачивают семью и укрепляют дух. Для меня же в детстве это было самым ярким праздником, а сейчас превращалось в золотую клетку, отрывающую меня от Доменико.

Утро отъезда было морозным и солнечным. Я упаковала чемодан, на прощание почесала за ухом Теня, пообещав вернуться с горой новых игрушек, и когда Хлоя пришла (ей я доверила котенка на это время) вышла на улицу, когда к подъезду подкатил знакомый черный бронированный «Кадиллак Эскалейд». За рулем сидел отец, на пассажирском – мама. На заднем сиденьи, уже хмурый и явно недовольный срывом своих планов, сидел Лука.

«Как в детстве», – промелькнуло у меня в голове, и на губах сами собой расплылись в улыбке. Я открыла дверь и забралась на заднее сиденье рядом с братом.

– Привет, бука, – толкнула я его плечом.

– Отвали, – буркнул он, утыкаясь в телефон. Но легкая улыбка тронула уголки его губ.

Машина тронулась. Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как уезжающий город сменяется заснеженными полями и лесами. В детстве эти поездки были настоящим приключением. Я и Лука, совсем еще малыши, дрались на заднем сиденье за лучшие игрушки, распевали песни, играли в «слова» или «города».

Я закрыла глаза, и воспоминание нахлынуло, яркое и теплое, как луч зимнего солнца.

Мне лет восемь, Луке – одиннадцать. Мы в такой же машине, только старой модели. Я в ужасно колючем голубом свитере, который связала бабушка, а Лука в ковбойской шляпе, с которой не расставался всю ту зиму. Мы играем в «морской бой», рисуя сетки на запотевшем стекле.

– Попал! – визжу я, тыча пальцем в его четырехпалубный линкор. – Убил!

– Не считается! Ты подглядывала! – возмущается Лука и пытается стереть мой «выстрел».

– Мальчишки, хватит ссориться! – оборачивается мама с переднего сиденья, но глаза ее смеются. Отец за рулем строго цокает языком:

– Сидеть смирно. Мешаете концентрации.

Мы на секунду затихаем, а потом Лука строит мне такую рожу, что я фыркаю, а он, не выдержав, начинает хохотать. Мы валимся друг на друга на сиденье, давясь смехом, а родители переглядываются, и папа качает головой, но я вижу, как он улыбается в зеркало заднего вида. В тот момент мы были просто семьей. Счастливой, шумной, нормальной семьей.

«Касс? Ты заснула?»

Голос матери вернул меня в реальность. Она обернулась с переднего сиденья, ее лицо было спокойным и ласковым.

– Нет, просто вспоминала, – улыбнулась я ей.

– Как вы с Лука дрались из-за «морского боя»?

– Ты все помнишь! – я рассмеялась.

– Как же, еще бы. Потом весь отпуск ходила с синяком от его локтя. – Она подмигнула Луке, и тот наконец оторвался от телефона.

– Она первая начала, – фыркнул он, но в его глазах не было прежней мрачности. На мгновение он снова стал тем самым братом из детства.

Мы проехали уже больше половины пути. За окном мелькали заснеженные ели, дорога вилась серой лентой между сугробов. Было тихо, уютно. Я уже почти расслабилась, погрузившись в приятную дремоту под мерный гул двигателя.

Именно в этот момент все и произошло.

Сначала я почувствовала, а не услышала – глухой, мощный удар в задний бампер. Машину слегка бросило вперед. Я вскрикнула, ударившись головой о подголовник кресла впереди.

– Что, черт возьми?! – рявкнул отец, крепче сжимая руль.

В боковое зеркало врезался черный, без опознавательных знаков, внедорожник. Он прижался к нам вплотную. И тут же из его приоткрытого окна блеснул огонек. Тихий, приглушенный хлопок. Пуля ударила в бронированное стекло нашего «Кадиллака», оставив на нем паутину трещин и белую точку удара.

Ледяной ужас, знакомый и до тошноты родной, сковал меня. Не снова. Только не снова.

– Ложись! – заорал отец, резко прибавляя газу.

Лука действовал молниеносно. Он рванул кожаный чехол между задними и передними сиденьями – там, в специальном отсеке, лежало оружие. Он схватил свой «Глок» и, не целясь, высунулся в свое открывто окно и дал очередь в сторону внедорожника.

Грохот внутри машины был оглушительным. Пахло порохом и страхом.

– Кассандра! Оружие! – отец орал, не отрывая глаз от дороги, виляя, чтобы затруднить прицеливание нападавшим. – Бери и стреляй, черт возьми! Стреляй!

Мое сердце бешено колотилось, в глазах стоял туман. Я смотрела на второй «Глок», лежавший рядом с Лукой. Холодный, тяжелый, смертоносный кусок металла. Руки мои вспотели и задрожали. Перед глазами встали те двое на крыше. Их тела, дергающиеся от моих выстрелов. Тошнота подкатила к горлу.

– Я...я не могу... – прошептала я, сжимаясь в комок на сиденье, зажмуривая глаза. Слезы сами текли по щекам. – Папа, пожалуйста, не надо...

– Кассандра, сейчас же возьми оружие! – его голос был свирепым, полным ярости и страха за нас. – Они убьют нас всех! Защищайся!

Лука, не прекращая стрелять, бросил на меня взгляд – не злой, а скорее уставший, понимающий. Он видел мой ужас.

И тогда вмешалась мама. Ее голос, обычно тихий и спокойный, прозвучал с неожиданной, стальной силой.

– Ренато, хватит! Оставь ее! – она положила руку на его плечо, заставляя его вздрогнуть. – Ты видишь, она не может! Она не солдат! Она наша дочь!

– Она Коста! – проревел отец, уворачиваясь от нового удара. Внедорожник снова таранил нас.

– Она наша дочь! – повторила мама, и в ее голосе послышались слезы. – И я не позволю тебе сломать ее! Не заставляй ее делать то, что ненавидит! Лука справится. Ты справишься. А она будет жива. Жива и не сломлена. Это главнее!

Ее слова повисли в воздухе, заглушая даже грохот выстрелов. Отец что-то яростно выругался, но больше не требовал от меня невозможного. Он сосредоточился на дороге, пытаясь оторваться от преследователей.

Я сидела, вся сотрясаясь от рыданий, прижавшись лбом к коленям. Я чувствовала себя предательницей. Слабаком. Позором для своей фамилии. Но одновременно с этим... свободной. Мама защитила меня. Она увидела мою боль и встала на мою сторону. Не сторону солдата, а сторону человека.

Лука продолжал отстреливаться. Стекло внедорожника разбилось и я уже не понимала наше это было или нет.  Отец лихо вилял по заснеженной дороге. Мама молилась, не переставая, тихо шепча слова молитвы.

Это был ад. Ад на высокой скорости, в роскошной, напичканной оружием машине. Ад, из которого не было выхода. И я могла лишь сидеть и плакать, парализованная страхом и стыдом, в то время как моя семья сражалась за нашу жизнь.

Внезапно раздался скрежет металла и визг тормозов. Отец резко свернул на узкую лесную дорогу, о которой, видимо, знал. Внедорожник, не успев затормозить, пронесся мимо. Мы мчались по лесной тропе, ветки хлестали по стеклам, машину бросало из стороны в сторону.

Через несколько минут мы выехали на пустынную проселочную дорогу. Преследователей не было видно.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Слышен был только тяжелый, прерывистый храп двигателя и мое собственное всхлипывание.

Отец медленно остановил машину на обочине. Он обернулся. Его лицо было серым от напряжения, глаза горели холодным огнем. Его взгляд скользнул по Луке, кивнувшему ему, что все в порядке, по маме и наконец остановился на мне.

На мне, заплаканной, униженной, трясущейся от страха.

Он ничего не сказал. Просто смотрел. И в его взгляде не было ни гнева, ни разочарования. Была лишь усталая, бесконечная печаль. Печаль человека, который понял, что его дочь никогда не станет такой, как он. И, возможно, впервые задумался – а правильно ли то, чему он хотел ее научить?

Он тяжело вздохнул, повернулся и снова запустил двигатель.

– Едем, – произнес он хрипло. – До базы недалеко.

А я сидела и смотрела в свое разбитое, исцарапанное ветками окно, чувствуя, как внутри меня рушится что-то важное. Или, наоборот, строится заново. Я не знала. Я знала только, что я больше не могу. Не могу стрелять. Не могу ненавидеть. Не могу жить в этом вечном страхе.

Мне нужен был он. Его голос. Его руки. Его уверенность. Но он был по ту сторону баррикад. И эта баррикада, проходившая прямо через мое сердце, в тот день показалась мне непреодолимой, как никогда.

Оставшийся путь мы проделали в оглушительной тишине. Она была густой, тяжелой, как свинец, наполненной невысказанными словами, страхом и стыдом. Грохот выстрелов еще стоял в ушах, заменяя собой музыку и смех, которые должны были сопровождать нашу поездку.

Я сидела, закутавшись в собственный страх, и не могла остановить мелкую дрожь, пробивавшуюся сквозь меня, несмотря на тепло в салоне. Я смотрела на затылок отца – его шея была напряжена, пальцы белы от сжатия руля. 

И тогда случилось неожиданное. Лука, сидевший рядом, молчавший и хмурый все это время, вдруг тяжело вздохнул, отложил телефон и...обнял меня. Неловко, по-братски, затянув одной рукой за плечи. Он не смотрел на меня, уставившись в свое окно, но его жест был красноречивее любых слов. В нем не было ни осуждения, ни насмешки. Было понимание. И солидарность. Мы только что пережили ад. Вместе.

Я замерла на секунду, а потом обмякла, прижавшись к его плечу. Запах его одеколона, смешанный с порохом, был знакомым и успокаивающим. Это был запах моего брата. Запах защиты. Дрожь понемногу стала стихать, сменяясь леденящей усталостью. Веки налились свинцом. Под мерный гул двигателя и покачивание машины я незаметно для себя провалилась в короткий, тревожный сон, где черные внедорожники гнались за нами по бесконечной заснеженной дороге.

Я проснулась от того, что двигатель заглох. Резкая тишина после монотонного гула показалась оглушительной. Мы стояли.

– Приехали, – глухо произнес отец, выключая зажигание.

Я подняла голову с плеча Луки. Он уже сидел прямо, его лицо снова было привычно непроницаемым, но он кивнул мне, как бы проверяя, в порядке ли я. Я кивнула в ответ, с трудом пытаясь прийти в себя.

Мы вышли из машины. Морозный воздух ударил в лицо, чистый, колкий, пахнущий хвоей и снегом. Мы стояли на огромной, расчищенной от снега площадке перед нашим «домиком». Называть его домиком было сильным преуменьшением. Это был настоящий шале из темного дерева и камня, в три этажа, с массивной резной дверью и бесчисленными окнами, из которых лился теплый, золотистый свет. За домом темнел густой, вековой лес, а чуть поодаль угадывались склоны освещенных трасс.

Было невероятно тихо. Тишину нарушал лишь далекий смех с подъемников да скрип снега под ногами наших охранников, которые уже осматривали периметр, как только увидели нашу машину, мрачные и сосредоточенные. Их было больше, чем обычно. Нападение на дороге не прошло даром.

Машина выглядела потрепанной: разбитое заднее стекло, вмятины на бампере и дверях, царапины по бокам от лесных веток. Она стояла посреди идеально ухоженного пространства, как грубый, неуместный напоминание о только что пережитом кошмаре.

Но сам вид этого места, знакомого до боли, начал понемногу успокаивать мою издерганную душу. Здесь пахло детством. Безопасностью. Здесь время текло медленнее.

Дверь шале распахнулась, и на пороге появилась Эльза, наша немолодая уже экономка, всегда встречавшая нас с лотком горячего глинтвейна или шоколада. Ее доброе, морщинистое лицо было серьезным – она, видимо, уже была предупреждена.

– Синьора, синьор, – она кивнула родителям, ее взгляд скользнул по мне и Луке, задерживаясь на наших бледных лицах. – Все в порядке? Глинтвейн готов. И ванны уже набраны.

Мы молча прошли внутрь. Тепло и знакомый запах старого дерева, воска для полов и печеных яблок обволокли меня, как уютное одеяло. В огромной гостиной потрескивал огонь в камине размером с мою комнату, на массивном дубовом столе уже стояли кружки с дымящимся напитком.

Процедура заселения была отработана годами. Охранники разошлись по своим постам. Эльза и ее муж разобрали вещи. Мы с Лукой, словно по молчаливому соглашению, подошли к камину и взяли по кружке. Горячий, пряный глинтвейн обжег горло, но растопил остатки ледяного страха внутри.

Отец о чем-то коротко разговаривал по телефону в сторонке, его лицо было мрачным. Мама, сняв пальто, села в большое кожаное кресло у огня и закрыла глаза, выглядевшая внезапно очень старой и уставшей.

Но постепенно, по мере того как тепло проникало в кости, а алкоголь делал свое дело, напряжение начало спадать. Не исчезло совсем, нет. Оно висело в воздухе, как неслышный гул. Но его острота притупилась.

– Пойдем, разберем вещи, – хрипло сказал Лука, допивая свой глинтвейн.Я кивнула.

Мы поднялись по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Моя комната была все той же – с балконом, выходящим на склоны, с белоснежным пуховым одеялом и фотографиями нас, детей, на стенах. Я стояла посреди комнаты, просто дыша этим воздухом, и чувствовала, как понемногу прихожу в себя.

Через полчаса мы снова собрались внизу. Отец уже закончил свои звонки. Он подошел к бару, налил себе виски и, обернувшись к нам, произнес уже более спокойным голосом:

– Охрана удвоена. Никаких неожиданностей больше не будет. Забудьте о случившемся. Мы здесь, чтобы отдыхать. Понятно?

Мы молча кивнули. Это был приказ. Попытка вернуть все под контроль. Вернуть нормальность.

– А теперь, – он сделал глоток виски, – кто хочет первым попробовать мое новое приобретение? Швейцарские санки, скорость – до шестидесяти километров в час.

Он смотрел на Луку, и в его взгляде была тень старого вызова, того самого, что бывал между ними в более спокойные времена.

Лука хмыкнул, но в его глазах вспыхнул знакомый азарт.

– Только если я буду рулить.

– Посмотрим, кто кого обгонит.

И вот так, почти неестественно, но так необходимо, атмосфера начала меняться. Война осталась за стенами этого дома. Здесь, в заснеженных горах, мы снова стали просто семьей. Не идеальной. Не как в детстве. Со шрамами, секретами, невысказанными обидами и страхами. Но семьей.

Мы пошли переодеваться в теплые комбинезоны. Я смотрела, как отец и Лука спорили о санках, а мама улыбалась, наблюдая за ними, и на душе стало чуть-чуть легче. Мы были ранены, мы были напуганы, но мы были вместе. И в этот момент этого было достаточно.

(тгк https://t.me/nayacrowe.)