Тридцать дней и тишина перед бурей, Часть 33

Прошел месяц. Месяц, который перевернул всю мою жизнь с ног на голову и заставил поверить в чудеса. Тридцать дней, за которые я успела привыкнуть к его ночным сообщениям, к нашим тайным прогулкам в самых неожиданных местах, к его смеху, который становился все более частым и искренним, и к тому, как он смотрел на меня, словно я была его личным, самым дорогим сокровищем.

Я рассказала все Хлое. Не могла не рассказать. Она была моим якорем, моим доверенным лицом, и скрывать от нее такое было выше моих сил. Она выслушала меня, уставившись в стену широко раскрытыми глазами, а потом выдохнула: «Ну что ж, похоже, ты вляпалась по-крупному. С другой стороны, кто из нас нормальный?» И с тех пор она покрывала меня перед семьей, придумывая невероятные оправдания моим частым «рабочим» прогулкам.

Мы встречались везде, где только можно было укрыться от посторонних глаз. В маленьких кинозалах, где мы смотрели старые фильмы, держась за руки в темноте. В музеях, в самых дальних и пустынных залах, где он мог часами рассказывать мне об истории той или иной картины, обнаруживая неожиданную эрудицию. В его машине, где мы просто ездили по ночному городу, слушая музыку и разговаривая обо всем на свете.

Переписка наша стала таким же естественным процессом, как дыхание. Он присылал мне фото Теня, которого однажды я оставила у него из-за работы в другом городе. Я отправляла ему смешные мемы и цитаты из книг, которые напоминали мне о нем. Мы болтали о пустяках, и в этих пустяках для меня был заключен весь смысл.

Лука почти полностью восстановился. Он ходил, слегка прихрамывая, но уже без костылей. Его характер не улучшился – он стал еще более мрачным и замкнутым. Он почти не бывал дома, пропадая бог знает где по словам мамы. Отец был поглощен какими-то большими делами, мама – своими вышивками и садом. Иногда мне казалось, что я живу двойной жизнью в параллельных вселенных, и вот-вот они столкнутся.

И вот наступило утро двадцать девятого декабря. Я проснулась не в своей постели. Я проснулась в его. В его огромной, почти пустой, но невероятно стильной спальне с панорамными окнами, выходящими на спящий, припорошенный снегом город. Было еще темно, только первые признаки рассвета окрашивали небо в грязно-розовый цвет.

Я лежала, прижавшись спиной к его груди, а его рука крепко обнимала меня за талию, даже во сне не желая отпускать. Наше тело помнило каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох прошлой ночи. Секс с ним никогда не был просто сексом. Это было исследование, открытие, падение и полет одновременно. Он мог быть невероятно нежным, почти робким, а потом – властным и требовательным, сжигающим все границы. Он знал мое тело лучше, чем я сама, и относился к нему с каким-то благоговейным трепетом, словно боялся повредить. А после он всегда держал меня так – крепко, как будто боялся, что я исчезну с первыми лучами солнца.

Я осторожно повернулась к нему лицом. Он спал, его лицо в предрассветных сумерках было расслабленным и молодым. Я провела пальцем по его брови, по шраму на щеке, по губам. Он вздохнул во сне и потянулся ко мне, не открывая глаз, притягивая меня ближе.

– Не спишь? – его голос был хриплым от сна.

– Нет, – прошептала я. – Смотрю на тебя.

– Страшное зрелище, – он усмехнулся, не открывая глаз, и поцеловал меня в лоб.

– Ужасное, – согласилась я, прижимаясь к нему. – Скоро Новый год.

Он открыл глаза. Они были темными и серьезными.

– Да. Что у вас в семье принято делать? Шумная вечеринка? Семейный ужин?

– Семейный ужин, – вздохнула я. – Обязательный. С традиционными блюдами, тостами, подарками...и неизменным подведением годовых итогов отцом. Я должна быть там.

Он помолчал, играя прядью моих волос.

– А я должен быть на другом обязательном ужине. С семьей, капо...это тоже традиция. Обсуждение планов на следующий год. Не такое душевное, как у вас.

Мы лежали в тишине, и между нами повисло невысказанное сожаление. Наш первый Новый год вместе, и мы должны были встречать его порознь, в окружении людей, от которых хотели бы сбежать.

– Я могу сбежать, – неожиданно сказала я. – После полуночи. Скажу, что устала. Приеду к тебе.

Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула надежда, тут же сменившаяся тревогой.

– Это опасно. В новогоднюю ночь на улицах будут и твои люди, и мои. Тебя могут увидеть.

– Я буду осторожна. Я очень хочу встретить первый рассвет нового года с тобой.

Он улыбнулся, и эта улыбка была значимее любого риска.

– Тогда я буду ждать. С шампанским и...что там едят нормальные люди в Новый год? Оливье?

– И оливье, – рассмеялась я. – Только ты его не ешь. Его готовить надо уметь.

– Научусь, – пообещал он и поцеловал меня. Поцелуй был медленным, сладким, многообещающим. – А пока...у нас есть еще немного времени до обеда.

Его руки скользнули под простыню, и я забыла о Новом годе, о семьях, об опасности. Был только он. Его прикосновения, его запах, его низкий стон у меня в ухе, когда я касалась его раны на боку, уже почти зажившей, но все еще чувствительной. Он был моим личным праздником, моим новогодним чудом, моей тайной вселенной.

Позже, он приготовил завтрак. Это было уморительное зрелище – Доменико Марчелли, босс мафии, на кухне в одних спортивных штанах, с серьезным видом пытающийся пожарить яичницу, чтобы она не пригорела. У него получалось ужасно, но это был самый вкусный завтрак в моей жизни.

Он отвез меня домой. Мы стояли у моего подъезда, и он не отпускал мою руку.

– До завтра, – сказал он, целуя мои пальцы.

– До послезавтра, – поправила я его. – Завтра – подготовка к вашему корпоративу, помнишь?

– Ах, да, – он скривился. – Скука смертная. Буду думать о тебе.

Он уехал, а я поднялась к себе, чувствуя себя Золушкой после бала. Тень встретил меня требовательным мяуканьем и укоризненным взглядом. Я накормила его, приняла душ и начала готовиться к рабочему дню. В зеркале на меня смотрела женщина с сияющими глазами и тайной улыбкой на губах. Женщина, которую любили. Безумно, опасно и безоговорочно.

Утро 31 декабря началось с хрустального зимнего солнца, заливавшего мою спальню, и тревожного, сладкого щемления в груди. Предвкушение ночи – и страх перед днем, который предстояло пережить.

Я собралась быстро, упаковала в сумку несколько вещей для ночевки у родителей.  Кот, почуяв неладное, ходил за мной по пятам и жалобно мяукал.

– Всего на одну ночь, малыш, – уговаривала я его, наливая в автокормушку двойную порцию корма. – Завтра я вернусь. И привезу тебе вкусняшку от бабушки.

Поездка к родителям прошла в легком, нервном трансе. Город был непривычно пустым и тихим, люди затаились в ожидании праздника. Я то и дело бросала взгляд на телефон, лежавший в держателе на панели. Он молчал. Доменико знал, что утром я буду у родителей и связь будет затруднена.

В доме пахло хвоей, корицей и чем-то вкусным, томящимся в духовке. Мама уже хлопотала на кухне, ее лицо было румяным от жара плиты.

– Касс, солнышко, наконец-то! – она обняла меня, пахнув мукой и ванилью. – Иди переодевайся и беги мне на подмогу. Тесто для штруделя никак не хочет слушаться.

Я переоделась в старые удобные джинсы и свитер, завязала волосы и погрузилась в привычный, уютный хаос приготовлений. Мы с мамой двигались на кухне в идеальном тандеме, как давно отработанном танце – я чистила яблоки, она раскатывала тесто, я взбивала крем, она проверяла индейку.

Именно в тот момент, когда я пыталась спасти подгорающие миндальные лепестки, телефон наконец завибрировал в кармане.

«Скучаю. Как твои яблоки? Горят так же профессионально, как моя яичница?»

Я не смогла сдержать улыбку, широкой и глупой, и тут же почувствовала на себе взгляд матери. Я быстро сунула телефон обратно в карман, стараясь сделать вид, что ничего не произошло.

– Кассандра? – мама отложила скалку и посмотрела на меня с мягким, понимающим любопытством. – С тобой все в порядке? Ты сегодня какая-то...сияющая. И на телефон стала часто смотреть. Это не тот самый...скромный миллионер, о котором говорила Ванесса?

– Мама, пожалуйста, – я покраснела, как рак и уже успела пожалеть, что рассказала маме про Внессу. – Просто...друг. Шутит.

– Друг, – повторила она, и в ее голосе прозвучала та же мудрая, всепонимающая нотка, что и в разговоре с Доменико. – Друзья редко заставляют так светиться глаза, дочка. Это хорошо. Очень хорошо. Мир не должен вращаться только вокруг войн и свадебных тортов.

Она подошла ко мне, вытерла руки о фартук и мягко коснулась моей щеки.

– Любовь – это не стыдно, Кассандра. Даже если она сложная. Даже если она пугает. Особенно если она пугает. Именно такая любовь и бывает самой настоящей.

Я смотрела на нее, на ее добрые, уставшие глаза, видевшие так много боли, и мне захотелось выложить все. Рассказать о Доменико. О наших прогулках. О его смехе. О том, как он спас котенка. О том, как он смотрит на меня, словно я – целая вселенная.

Но слова застряли в горле. Я не могла. Не сейчас. Не в канун Нового года, когда семья должна быть вместе.

– Я просто...еще не знаю, что это, мама, – честно сказала я. – Но да. От него...тепло. И страшно. Одновременно.

– Так и должно быть, – она улыбнулась своей грустной улыбкой. – Сердце – не мозг. Оно не просчитывает риски. Оно просто чувствует. И иногда ему нужно доверять. Даже если разум кричит об опасности.

Мы замолчали, и тишину нарушил только треск поленьев в камине из гостиной. Этот разговор стал еще одной ниточкой, связывающей меня с Доменико. Мама давала свое молчаливое благословение, даже не зная, кому именно она его дает.

К удивлению, Лука в тот день был спокоен. Он сидел в гостиной, разбирая какую-то новую, сложную систему безопасности на своем ноутбуке, и лишь изредка ворчал на маму, чтобы та не суетилась. Его хромота была почти незаметна. Он выглядел уставшим, но не злым. Как будто буря внутри него на время утихла, сменившись каким-то тяжелым, сосредоточенным спокойствием.

Вечером мы начали собираться к столу. Стол ломился от еды – тут была и индейка, и ветчина, и салаты, и рыбные закуски, и все те пироги и печенья, что мы пекли с мамой весь день. Воздух гудел от ароматов праздника.

Настал момент подарков. Отец вручил маме маленькую бархатную коробочку – внутри сверкали изумрудные серьги, идеально подходившие к ее глазам.

– Чтобы ты напоминала себе, что ты – мое самое ценное сокровище, – сказал он тихо, целуя ей руку. Мама расплакалась, а он смущенно откашлялся.

Мама подарила отцу редкое первое издание книги его любимого сицилийского поэта. Луке она вручила теплый, невероятно мягкий свитер ручной работы.

– Чтобы не мерзла моя буйная головушка, – сказала она, гладя его по щеке. Лука буркнул «спасибо», но я видела, как он прижал к себе подарок, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти детское.

Я подарила отцу портсигар из чистого серебра с гравировкой – стилизованным семейным гербом. Он взял его тяжело, оценивающе.

– Красиво. Солидно. Спасибо, дочка. – Его взгляд был одобрительным. 

Маме я подарила набор диковинных семян для ее сада и теплый плед. Луке – дорогой многофункциональный складной нож известной марки. Он кивнул, проверяя остроту лезвия, и спрятал его в карман.

– Пригодится. Спасибо.

Потом подарки вручили мне. От родителей – сертификат на неделю отдыха в спа-отеле.

– Тебе нужно отдохнуть, солнышко, – сказала мама. – Ты слишком много работаешь.

От Луки – коробка оказалась неожиданно тяжелой. Я открыла ее. Внутри, в сером полимерном кобуре, лежал небольшой, но смертоносно выглядевший пистолет – усовершенствованный «SIG Sauer P365», идеальный для скрытого ношения.

– На всякий случай, – мрачно сказал Лука, избегая моего взгляда. – Мир стал опасным. Носи с собой. Всегда.

Легкая дрожь пробежала по моей спине. Этот подарок был напоминанием. Напоминанием о том, кто я и в каком мире живу. Напоминанием, которое вступало в чудовищный диссонанс с мыслями о Доменико.

Мы сели за стол. Тосты были теплыми, полными надежд на мир и процветание в новом году. Отец много говорил о делах, о новых контрактах, о том, что наша семья выстояла, несмотря ни на что. Я старалась быть внимательной, но мысли постоянно улетали к телефону, лежавшему в кармане на беззвучном режиме. Я чувствовала его легкую вибрацию – он писал. И я ловила на себе взгляд Луки – холодный, оценивающий. Он что-то подозревал.

И тогда, поднимая бокал за новый год, отец произнес то, что заставило мое сердце упасть в ботинки.

– В этом году, – его голос стал жестким, деловым, – нам придется быть особенно бдительными. Информация с улиц тревожная. Марчелли активизировались. Они что-то затевают. Что-то большое. Поэтому сегодня ночью, как и в прошлые годы, все наши люди будут на улицах. Все ключевые точки под контролем. Никаких неожиданностей. Мы встретим новый год не только с шампанским, но и с оружием наготове. Чтобы никто не посмел испортить наш праздник.

Причина была проста, страшна и неизменна из года в год: демонстрация силы. Предупреждение всем, в том числе и Марчелли, что семья Коста не дремлет. Что даже в праздник они готовы к войне. И это означало, что улицы будут патрулироваться. Всякая моя попытка сбежать будет замечена. И доложена отцу.

Ледяной ужас сковал меня. Мой план рушился. Встретить рассвет с Доменико? Это было невозможно. Сбежать незамеченной через кордоны наших же людей? Самоубийство.

Я сидела с каменным лицом, делая вид, что разделяю озабоченность отца, а внутри все кричало от отчаяния.

После полуночи, когда были сказаны все тосты и съеден десерт, мы вышли в сад, чтобы запустить фейерверки, заранее купленные отцом. Небо озарялось вспышками синих, зеленых и красных огней. Я смотрела на них, не видя красоты, чувствуя лишь горечь и бессилие.

Именно в этот момент к калитке подъехала машина. Из нее вышли старые друзья отца – дядя Марио с семьей, которых мы не ждали. Началась суматоха приветствий, объятий, новые тосты. Шум, гам, всеобщее веселье.

И я увидела свой шанс. В этой суматохе меня на минуту не заметят.

Я сделала вид, что меня затошнило от шампанского, и, пошатываясь, оперлась о косяк двери.

– Простите, я...я, кажется, перебрала, – слабо улыбнулась я гостям. – Мне нужно прилечь. Всего доброго, с праздником!

Мама бросила на меня встревоженный взгляд, но я уже отступала в тень коридора.

– Я уложу ее, не волнуйся, – услышала я ее голос, обращенный к гостям.

Я почти бегом прошла в свою комнату, захватила сумку и выскользнула через черный ход на кухне, ведущий в боковой переулок. Мне нужно было добраться до главной улицы и поймать такси, пока меня не хватились.

Холодный ночной воздух обжег легкие. Я бежала по темному переулку, прижимая сумку к груди, каждую секунду ожидая оклика или выстрела в спину. Я предавала свою семью. В новогоднюю ночь. Ради человека, которого они ненавидели больше всего на свете.

Но я не могла иначе. Я обещала. И он ждал.

И первый рассвет нового года я должна была встретить с ним. Пусть даже ад разверзнется у меня за спиной.