Ночной звонок и скорость отчаяния, Часть 28

Несколько дней с Тенью были...исцеляющими. Он постепенно осваивался. Перестал шипеть, когда я проходила мимо. Начал мурлыкать, когда я его гладила, хотя делал это с видом великого одолжения. Он съедал все, что я ему предлагала, и требовал добавки с наглым мяуканьем, совершенно не соответствовавшим его размерам. Его шерстка заблестела, ранка на ушке затянулась. Он стал моим немым, пушистым исповедником. Я могла говорить с ним о чем угодно – о работе, о страхах, о том смятении, что вызывал во мне Доменико. Он слушал, щуря свои изумрудные глаза, и терся головой о мою руку, словно говоря: «Я здесь. Я понимаю».

Я даже показала его фото Хлое.

– Смотри, какой он стал! – похвасталась я, и в голосе прозвучала та самая материнская гордость, которую я всегда считала глупой.

– Боже, Касс, ты его совсем разбаловала! – засмеялась она. – Из грязного комочка он превратился в миниатюрного черного льва. Опасный зверь.

Он и правда стал похож на льва. Маленького, но с чувством собственного достоинства. Он принес в мою стерильную, идеальную квартиру хаос – клочки бумаги, разбросанные игрушки, шерсть на диване. И я любила каждый клочок этого хаоса. Он был знаком жизни.

А потом настала эта ночь.

Я проснулась от странного звука – тихого, жалобного, похожего на стон. Я села на кровати, прислушиваясь в темноте. Сердце сразу же забилось тревогой. Звук повторился. Он доносился из гостиной.

Я сорвалась с кровати и бросилась туда. Тень лежал на своем пледе, но его поза была неестественной. Он вытянулся, его бока тяжело ходили ходуном, а из горла вырывались те самые тихие, хриплые стоны. Рядом на полу лежала лужица желтой пены.

– Тень? – я опустилась перед ним на колени, касаясь его шерстки. Она была влажной и горячей. – Малыш, что с тобой?

Он попытался поднять голову, но не смог. Его глаза, обычно такие яркие и умные, были мутными и полными страдания. Он смотрел на меня, и в его взгляде была такая беспомощность, что у меня перехватило дыхание.

Паника, холодная и липкая, поднялась по моей спине. С ним было что-то серьезно не так. Очень серьезно.

– Все хорошо, все хорошо, я здесь, – я залепетала, сама не веря своим словам, и схватила телефон.

Было три часа ночи. Кому звонить? Ветеринарные клиники закрыты. Скорая помощь для животных? Нужно было ехать в круглосуточную клинику. Но я не могла вести машину в таком состоянии. Мои руки дрожали так, что я едва могла удержать телефон.

Родители? Разбудить их среди ночи из-за котенка? Отец счел бы это верхом идиотизма. Лука? Он едва сам передвигался. Хлоя? У нее нет машины.

В голове пронеслись страшные картины. Он умирает. Прямо сейчас, на моих глазах. Этот крошечный комочек жизни, который стал мне так дорог за эти несколько дней, угасал, и я была бессильна ему помочь.

Слезы хлынули из моих глаз сами собой, горячие и бесконтрольные. Я рыдала, сидя на полу рядом с ним, гладя его горячий бок и чувствуя, как по мне катятся мурашки от ужаса.

И тогда, в приступе отчаяния, почти не осознавая, что делаю, я пролистала контакты и нажала на вызов. Не на номер отца. Не на номер Хлои.

Я нажала на номер, который сохранила под именем «Д.М».

Он ответил почти сразу, со второго гудка. Его голос был низким, хриплым от сна, но собранным и настороженным.

– Алло? Кто это?

Я не могла вымолвить ни слова. Мое горло было сжато спазмом от рыданий.

– Кто у телефона? – его тон стал жестче.

– Это...это я... – я выдавила из себя, и голос мой сорвался на жалобный шепот. – Кассандра...

На той стороне наступила мгновенная тишина. Затем его голос изменился. Стал тише, но не мягче. Сосредоточеннее.

– Что случилось? Ты в опасности?

– Нет...я...он... – я снова расплакалась, не в силах говорить связно. – Котенок...ему плохо...очень плохо...я не знаю, что делать...он умирает...

Я слышала, как он резко вдыхает.

– Котенок? – в его голосе прозвучало крайнее изумление, но он тут же взял себя в руки. – Где ты? Дома?

– Да... – я всхлипнула. – Он не двигается...дышит тяжело...и эта пена...

– Слушай меня внимательно, Кассандра, – его голос прозвучал властно и четко, как команда на поле боя. – Успокойся. Глубоко вдохни. Сейчас. Сделай это для меня.

Я послушно, с судорожным всхлипом, сделала глубокий вдох.

– Еще. И еще. Хорошо. Теперь слушай. Я еду. Буду через пятнадцать минут. Ты готова? Одевайся, бери его и ждименя у подъезда. Ты поняля?

– Да... – прошептала я, чувствуя, как паника понемногу отступает, сменяясь слепой верой в его уверенность.

– Жди. Я еду.

Он положил трубку. Я сидела на полу, все еще плача, но уже не от беспомощности, а от облегчения. Он ехал. Он не спросил лишнего. Не усомнился. Не посмеялся. Он просто сказал «я еду».

Я быстро натянула на себя первые попавшиеся джинсы и свитер, аккуратно, стараясь не причинить ему боль, завернула Тень в его любимый плед и взяла на руки. Он был таким легким и горячим. Его дыхание стало еще более хриплым.

Я вышла на улицу. Ночь была холодной и пустынной. Я стояла, прижимая к себе теплый, страдающий комочек, и считала секунды.

Ровно через четырнадцать минут из темноты выплыл знакомый черный автомобиль. Он остановился прямо передо мной. Доменико выскочил из водительской двери. На нем были черные тренировочные штаны и темная водолазка, волосы были растрепаны. Он выглядел...обычным. И от этого еще более нереальным в этой ситуации.

Он одним взглядом оценил ситуацию – мои заплаканные глаза, сверток в моих руках – и открыл переднюю пассажирскую дверь.

– Садись. Пристегнись. И держи его крепче.

Я залезла в салон, пахнущий его кожей и кофе. Он рванул с места так, что меня вдавило в кресло. Он вел машину с той же холодной, безжалостной эффективностью, с какой, должно быть, вел свои дела. Он обгонял машины, проскакивал на красный, не обращая внимания на правила, его лицо в свете фонарей было сосредоточенным и абсолютно спокойным.

– Где ближайшая круглосуточная клиника? – спросил он, не отрывая глаз от дороги.

– На Пятой...я погуглила... – я прошептала, сжимая в руках Теня, который тихо стонал на каждом повороте.

– Держись, – бросил он коротко. – Мы почти приехали.

Он мчался по ночному городу, как призрак, и я смотрела на его руки на руле – сильные, уверенные, с той самой татуировкой. Те самые руки, что могли причинять боль...и сейчас спасали жизнь.

Мы подъехали к клинике за рекордные семь минут. Он выскочил, распахнул мне дверь и, не говоря ни слова, взял у меня из рук Тенб, чтобы я могла выйти. Его прикосновение было быстрым и безличным, но я почувствовала мимолетную теплоту.

Он втолкнул меня в ярко освещенную приемную, где за столом сидела сонная девушка-администратор.

– Срочно к врачу. Животному плохо.

Его тон не допускал возражений. Девушка, взглянув на него, мгновенно воспряла и побежала за врачом.

Дальнейшее прошло как в тумане. Врач, пожилая женщина с умными, добрыми глазами, забрала Теня в процедурную. Мы остались ждать в пустом зале ожидания. Я сидела на пластиковом стуле, вся дрожа, и не могла остановить дрожь. Слезы текли по моим щекам ручьями, тихие, бессильные.

И тогда он подошел. Не сказал ни слова. Просто опустился на стул рядом, и его большая, теплая рука легла поверх моих сведенных судорогой пальцев. Его прикосновение было неожиданно мягким.

– Тихо, – его голос прозвучал не командой, а низким, успокаивающим шепотом. – Все будет хорошо. Он крепкий. Я вижу.

– Но он такой маленький... – выдохнула я, и голос мой предательски задрожал. – Он не должен так страдать...

– Самые сильные души часто скрываются в самых хрупких оболочках, – он сказал это так, будто говорил не только о котенке. Его большой палец начал медленно, почти нежно, водить по моим костяшкам, снимая дрожь. – Дыши, Кассандра. Глубоко. Со мной.

Я послушалась, вдыхая неровно и выдыхая вместе с ним. Его спокойствие было заразительным. Он не суетился, не говорил пустых утешений. Он просто был рядом. И в его молчаливой поддержке было больше силы, чем в любых словах.

Прошло еще мучительно долгих двадцать минут, прежде чем врач вышла. Ее лицо было усталым, но не безнадежным.

– Отравление. Скорее всего, что-то подобрал на улице до того, как вы его взяли. Действие яда проявилось отсрочено. Мы сделали промывание, ввели антидот. Критический период – следующие двенадцать часов. Сердце крепкое, борется. Если переживет ночь – будет жить.

Слезы снова навернулись на мои глаза, но теперь – от щемящего чувства облегчения. Он жив. У него есть шанс.

– Можно к нему? – попросила я.

Врач кивнула.

– Только ненадолго. Он под капельницей и спит. Не волнуйте его.

Тень лежал на пеленке в боксе, выглядел таким беззащитным с трубкой в лапке. Но дыхание его было уже ровнее. Я осторожно коснулась его головы.

– Держись, малыш, – прошептала я. – Мы с тобой. Я никуда не уйду.

Когда я вышла из бокса, Доменико уже решал все организационные вопросы с администратором. Я услышала, как он подает свою черную кредитную карту.

– Все, что нужно. Лучший уход. Без ограничений по сумме.

– Доменико, нет, я сама... – начала я, но он обернулся, и его взгляд остановил меня.

– Забудь, – сказал он просто, возвращая карту в бумажник. Его тон не допускал возражений. Это было не предложение. Это был факт.

– Но почему? – не удержалась я. – Ты ведь даже не знаешь, откуда он у меня...

Он молча указал на два стула в укромном уголке зала ожидания, под самым окном, где было темнее и тише. Мы сели. Ночная тишина клиники, прерываемая лишь мерным гудением аппаратуры, сближала, заставляла говорить тише, откровеннее.

– Я увидела его пару недель назад, – начала я, глядя на свои руки. – Грязный, голодный, весь в блохах. Я...я не смогла пройти мимо. Назвала его Тенью.

Я рискнула поднять на него глаза. Он смотрел на меня не с насмешкой, а с тем самым глубоким, внимательным интересом, что был на корпоративе.

Он понимал. Он видел ту же параллель, что и я.

– А у тебя... – я сделала глубокий вдох, – разве никогда не было такого? Не мог пройти мимо? Даже если это было...неразумно? Опасно?

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

– Вся моя жизнь состоит из неразумных и опасных поступков, Кассандра. Просто обычно они связаны не с котятами. – Он помолчал, глядя куда-то в темноту за окном. – Но да. Было. Однажды. Я подобрал на улице раненого пса. Мне было лет пятнадцать. Отец велел выбросить его обратно, сказал, что сентиментальность – роскошь, которую мы не можем себе позволить. – Голос его стал жестче. – Я его не послушался. Спрятал в старом гараже, выхаживал. Он выжил. И однажды...он бросился на человека, который подошел ко мне сзади с ножом. Спас мне жизнь. Ценой своей.

История повисла в воздухе между нами, тяжелая и горькая. Это была не просто история о собаке. Это была история о нем. Почему он верит только в силу и преданность, купленную кровью.

– Прости, – прошептала я.

– Не за что, – он отмахнулся, но я видела тень той старой боли в его глазах. – Просто к тому, что иногда самые неразумные поступки...оказываются самыми правильными. Даже если за них приходится платить.

Мы замолчали. Тишина снова стала комфортной, объединяющей. Мы были двумя людьми из враждебных миров, сидящими в ночной ветклинике и признающимися друг другу в самых неожиданных вещах.

Усталость, стресс и эмоциональное истощение постепенно накрывали меня. Веки становились свинцовыми. Я боролась со сном, кивая головой.

– Спи, – его голос прозвучал очень тихо, прямо у моего уха. – Я тут. Я посторожу. За ним и за тобой.

Я хотела возразить, но сил не было. Моя голова сама склонилась и упала ему на плечо. Он замер на секунду, затем его рука осторожно легла мне на плечи, притягивая меня ближе, чтобы мне было удобнее. Его плечо было твердым и надежным. Его запах – сандала, кожи и ночи – смешался с запахом антисептика, создавая странный, но успокаивающий коктейль.

И я уснула. Прямо там, под мерцающим светом лампы, под его надежной, защищающей рукой, под тихий гул аппаратуры, спасающей жизнь маленькому черному котенку, который невольно стал мостом через пропасть между нами.

Впервые за долгое время я чувствовала себя в полной безопасности. И это чувство исходило от самого опасного человека в моей жизни.