Глава 31. Драгоценная

Их убежищем на этот раз стала съемная квартира в спальном районе, которую Зималетдинов нашел через третьи руки. Безликая, серая, но безопасная. Слово сама жизнь Дины свелась к этим четырем стенам, за пределами которых бушевала невидимая, но ощутимая буря.

Турбо почти не выходил, лишь изредка покидал квартиру для коротких, напряженных встреч с Зималетдиновым и другими доверенными людьми. Он был сосредоточен, молчалив, его мысли работали без остановки, выстраивая оборону против Барона, который теперь знал его самое уязвимое место.

Однажды вечером Зималетдинов приехал не один. С ним были двое — Маратка Адидаса, младший брат того самого Адидаса, жилистый и вертлявый пацан в полном спортивном прикиде, и Вова Адидас, его двоюродный брат, более плотный и спокойный. Они привезли еды и информацию. Пока Турбо и Зималетдинов обсуждали что-то вполголоса у окна, Маратка, разглядывая Динару, наливал себе чай.

— Слышь, Дина, — брякнул он, видимо, решив разрядить обстановку. — А почему босс тебя всегда по полному зовет? Динара. Не Дина, не Динка. Сразу видно — уважает.

Динара смущенно пожала плечами, но Турбо услышал вопрос. Он медленно обернулся от окна. Его лицо было серьезным, но в глазах тлела какая-то глубокая, сокровенная мысль.

— Ул белми, — тихо сказал Турбо, глядя на Динару. (Он не знает.) — Сез, егетләр, беләсезме? (А вы, ребята, знаете?)

Все взгляды устремились на него. Зималетдинов хитро прищурился, будто догадываясь. Маратка и Вова смотрели с любопытством.

— «Динара» исеме нәрсә ул? — спросил Турбо, и в его голосе вдруг прозвучала непривычная мягкость. (Что означает имя «Динара»?)

Маратка беспомощно развел руками. Вова задумался.— Ну, татарское имя. Красивое.

— **«Динара»... — Турбо произнес имя медленно, разделяя слоги, как драгоценные камни. — Бу «динар» сүзеннән. Кыйммәтле алтын тәнкә. (Это от слова «динар». Драгоценная золотая монета.)

В комнате воцарилась тишина. Динара смотрела на него, затаив дыхание. Она знала значение своего имени, но слышать его из его уст, с таким выражением... было совсем иначе.

— Шуңа күрә мин аны Динара дип атыйм, — его взгляд встретился с ее взглядом, и в нем не было ни капли насмешки или игры. Только абсолютная, непреложная серьезность. — (Поэтому я называю ее Динара.) — Чөнки ул... (Потому что она...) — он сделал маленькую паузу, и слово повисло в воздухе, наполненное смыслом, понятным каждому в этой комнате, — ...минем кыйммәтлем. (...моя драгоценная.)

Маратка замер с кружкой в руке, впечатленно свистнув. Вова медленно кивнул, и в его глазах читалось уважение. Зималетдинов ухмыльнулся в усы.

— Кызык, — пробормотал Маратка. — Барон шул исемне ишеткәнме? (Интересно, Барон это имя слышал?)

Напряжение вернулось в комнату, но теперь оно было другого свойства. Это был не просто защитный инстинкт главаря. Это было признание перед своими людьми. Объяснение, почему он, Турбо, ломает все свои правила ради одной женщины. Он называл ее не кличкой, не сокращением. Он называл ее тем именем, которое означало ее истинную суть в его глазах. Драгоценность. Не как собственность, а как нечто хрупкое, уникальное и бесценное, что нужно защищать любой ценой.

Динара опустила глаза, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. Но на этот раз это были слезы не боли или страха, а невыразимого облегчения и любви. Он знал. Он всегда знал. С самого начала, с тех пор как назвал ее «своей» в «Снежинке», он видел в ней не просто официантку или случайную свидетельницу. Он видел ее суть.

Турбо больше не комментировал сказанное. Он повернулся к Зималетдинову, и разговор снова пошел о делах, о границах, о передвижениях Барона. Но в воздухе осталось витать произнесенное им слово. «Кыйммәтлем».

И все в этой комнате, включая саму Динару, теперь понимали: война с Бароном была не только войной за территорию или месть. Это была война за право Турбо хранить свою единственную драгоценность. А за такое право люди, подобные ему, сражаются до последнего вздоха.