Глава 30. Новая война

Они вышли из цеха в слепящий дневной свет. Рука Турбо мертвой хваткой сжимала ладонь Дины, как будто он боялся, что ее унесет ветер или она передумает и вернется к тому, кто остался в темноте за их спинами. Его люди, застывшие в боевой готовности, смотрели на них с немым вопросом. Они видели, как вошла одна девушка, а вышли двое, связанные невидимой нитью, сильнее стали.

Никто не стрелял им вслед. Из цеха не доносилось ни звука. Эта тишина была страшнее любого выстрела. Она была тишиной перед бурей.

Турбо молча усадил Динару в машину, сел за руль и резко тронулся с места. Он ехал быстро, молча, не глядя на нее. Напряжение исходило от него волнами. Проехав несколько кварталов, он свернул в безлюдный переулок, резко затормозил и, наконец, повернулся к ней.

Его глаза были темными безднами.— Ничек? (Как?) — одно-единственное слово, вырвавшееся хриплым шепотом, содержало в себе все: боль, гнев, непонимание и требование правды. Всю правду.

Динара не отводила взгляд. Она знала, что этот момент настанет.— Анам үләр алдыннан әйтте... (Мама сказала перед смертью...) — ее голос дрогнул, но она заставила себя говорить. — Ул Казаннан түгел икән... зур эшләр белән шөгелләнгән... Һәм аның исеме... аның кушаматы Барон икән. (Что он не из Казани... что он занимался большими делами... И что его имя... его кличка Барон.) Она сглотнула. — Мин аны эзләдем. Берни дә тапмадым. Хәтердән дә чыгарга тырыштым. Хәзер... хәзер ул монда. (Я искала его. Ничего не нашла. Пыталась забыть. Теперь... теперь он здесь.)

— Син миңа ничек әйтә алмадың? (Как ты могла не сказать мне?) — в его голосе прозвучала неподдельная рана. — Мин... мин сине... (Я... я тебя...) Он не договорил, но она поняла. «Я тебя любил, зная, кто ты». Теперь эта любовь стояла на зыбком песке предательства.

— Куркып, — честно призналась она. — Син мине нәфрәт итеп, эзәрлекләп качарырсың дип куркып. (Боялась. Боялась, что ты возненавидишь меня, будешь преследовать, прогонишь.) Она посмотрела на его сжатые кулаки. — Хәзер дә куркам.

Он отвернулся, уставившись в лобовое стекло. В машине повисла тягостная пауза. Он переваривал услышанное. Его враг был не просто врагом. Он был отцом женщины, которую он любил. Это делало месть невозможной и одновременно в тысячу раз более желанной. Это была петля на его шее.

— Ул сине кулланыр, — наконец проговорил он глухо. — Синең хасиятле. (Он будет использовать тебя. Твою слабость.) — Он повернулся к ней, и в его глазах уже не было растерянности. Был холодный, расчетливый огонь войны. — Без аңа каршы торабыз. Бергә. (Мы будем сражаться против него. Вместе.)

Эти слова стали для нее и облегчением, и приговором. Он не оттолкнул ее. Но он подтвердил, что войны не избежать.

— Ул минем әтием, — тихо напомнила она, как будто это могло что-то изменить. (Он мой отец.)

— Ул минем абымны үтерде, — парировал он, и его голос стал стальным. (Он убил моего брата.) — Һәм хәзер ул сине үзесенең коралы итеп кулланырга тырышачак. (И теперь он попытается использовать тебя как свое оружие.) Он завел машину. — Без аны туктатырга тиеш. Һичнәрсәгә дә карамастан. (Мы должны его остановить. Несмотря ни на что.)

Они поехали. Динара смотрела в окно на проплывающий город. Она только что сделала самый важный выбор в своей жизни — выбрала любовь. Но цена этого выбора оказалась невообразимо высокой. Ей предстояло сражаться против собственного отца рядом с человеком, который поклялся его уничтожить.

Барон не стал стрелять им вслед, потому что понял: живая дочь, разрывающаяся между любовью и долгом, станет для Турбо куда более изощренной и мучительной пыткой, чем ее смерть. Новая война началась. И на кону в ней были не территории и не деньги, а душа Дины. А душа, как оказалось, была самой ценной и самой уязвимой территорией из всех.