Глава 29. Если ты любишь его, то иди

Торжествующий, ядовитый голос Барона висел в воздухе: «Син минем ягымда! (Ты на моей стороне!)» Его пальцы, сжимающие руку Дины, были не столько захватом, сколько меткой, клеймом собственности. Он нашел идеальное оружие — не сталь, а живую, страдающую душу своей дочери.

Динара стояла, не в силах пошевелиться. Она чувствовала на себе взгляд Турбо — горящий, полный такой боли и предательства, что сердце разрывалось на части. Она видела, как он смотрит на руку Барона на ее руке, и этот взгляд был страшнее любого крика.

— Син аны яратсың, шулыкмы? (Ты любишь его, ведь так?) — Барон снова повторил свой вопрос, наслаждаясь мукой Турбо. Он тянул время, растягивая момент мщения, как сладкую пытку.

Динара закрыла глаза. Внутри нее все кричало. Кричало от ужаса перед отцом, от стыда перед Вали, от безысходности. Но сквозь этот шум пробивался тихий, ясный голос. Голос той ночи в лесном домике. Голос его шепота: «Син – минем язмышым. (Ты – моя судьба.)»

Она медленно подняла голову и посмотрела на Барона. Не с ненавистью, а с бесконечной усталостью и решимостью.

— Әйе, — тихо, но четко сказала она. — Мин аны яратам. (Да. Я люблю его.)

Цех замер. Даже ветер затих, словно прислушиваясь. Барон отшатнулся, будто она ударила его. Его торжество сменилось изумлением и злобой. Он ожидал страха, покорности, но не этого прямого, спокойного признания.

— Нәрсә? (Что?) — прошипел он.

— Мин аны яратам, — повторила Динара громче, и на этот раз она повернулась к Турбо. Она смотрела прямо в его глаза, полные хаоса, и вкладывала в свои слова всю свою правду. — Вәли. Мин сине яратам.

Потом она снова посмотрела на Барона. Ее голос стал твердым, почти повелительным.— Әгәр син минем әтием булсаң... әгәр син минем әтием булсаң, минем теләгемне ишет. (Если ты мой отец... если ты мой отец, услышь мою просьбу.)

Она выдернула свою руку из его ослабевшей хватки.— Әгәр мин аны яратсам... ул минем язмышым булса... (Если я люблю его... если он моя судьба...) — она сделала шаг назад, по направлению к Турбо. — ...әнием әйткән иде: "Яратсаң – барырга кирәк". (...мама говорила: "Если любишь – надо идти".)

Она произнесла это с такой простотой и такой невероятной силой, что у Барона вырвался какой-то бессильный звук. Вся его мощь, все его козни разбились о ее хрупкое, но несгибаемое достоинство.

— Мин аның янына барам, — объявила Динара, делая еще один шаг. Она шла к Турбо, спиной к отцу, демонстрируя абсолютное доверие. — Һәм син миңа юлны кисеп була алмаячаксың. (И ты не сможешь преградить мне путь.)

Она дошла до Турбо и остановилась перед ним. Он смотрел на нее, и в его глазах буря постепенно стихала, уступая место потрясению, неверию и... надежде.

— Минем белән киләсеңме? (Ты идешь со мной?) — прошептала она ему, протягивая руку.

Это был ее выбор. Не отца, не жертвы обстоятельств. Ее собственный, страшный и прекрасный выбор.

В этот момент Барон, опомнившись, дико закричал:— Юк! Син кайчаксың! (Нет! Ты останешься!)

Но его крик прозвучал как глас вопиющего в пустыне. Динара уже не принадлежала ему. Она сделала свой шаг.

Турбо медленно, словно боясь спугнуть, взял ее протянутую руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ее ладони, и это прикосновение было клятвой вернее любой.

Он посмотрел на Барона поверх ее головы. В его взгляде уже не было ярости. Была холодная, безжалостная уверность.— Ул үз юлын сайлады. (Она выбрала свой путь.) — сказал Турбо тихо. — Ә хәзер безнең юлыбыз аерыла. (А теперь наши пути расходятся.)

И, не отпуская руки Дины, он повернулся и повел ее к выходу из цеха, оставив Барона в одиночестве посреди его рушащегося мира. Динара шла рядом, не оглядываясь. Она знала, что это не конец. Это было только начало новой, еще более страшной войны. Но теперь они шли на нее вместе.