Глава восемнадцатая. Разлом

Эмили заходит в свою комнату и падает спиной на кровать, даже не утруждая себя тем, чтобы снять ботинки. Матрас встречает её тихим, протяжным скрипом, а тело мгновенно проваливается в тяжесть. Тяжесть, которая приходит после долгих дней и ночей, когда всё, что хочешь — это перестать существовать хотя бы на пару часов.

Глаза закрываются, веки тяжелеют, но сна нет.

Только темнота и обрывки слишком ярких воспоминаний. Песок, выстрелы, короткие команды по рации, глухой звон металла в ушах.

Миссия выбила её из колеи.

Она не может вспомнить, когда в последний раз всё шло так медленно, туго. Словно сама реальность сопротивлялась им на каждом шагу, усложняя каждый их чёртов шаг на ровном месте.

Три дня без сна, без нормальной еды, под палящим солнцем, в выжженных долинах Урзыкстана, где воздух пахнет не песком, а гарью и потом. Где даже ветер веет усталостью и смертью.

Их задача по стандарту была проста только на бумаге.

Отследить боевиков, укрывшихся после атаки на колонну гуманитарного конвоя. Разговоры с местными, попытка найти в них помощь не увенчались успехом. Потому что война и страх делают людей молчаливыми.

Приходилось искать следы самим. По пустым дорогам, по разбитым деревням, где не осталось ни одного целого дома. Только разрушенные стены и пепел.

Когда всё наконец закончилось, Новак стояла посреди старого склада с выбитыми окнами. Солнце уже садилось, и в его лучах пыль в воздухе выглядела как частички крошечного золота.

Она помнит, как остановилась. Выдохнула.

Не победа. Просто конец.

Но ЦРУ осталось довольно. Насколько вообще ЦРУ умеет радоваться.

Эмили поднимается с кровати. Тело отзывается болью в каждом суставе. Всё внутри тянет, буквально требует отоспаться, но организм, кажется, давно забыл, как это делается.

Она находит рюкзак, брошенный у двери. Расстёгивает молнию с тихим шипением и достаёт начатую пачку сигарет. Помятую, с выцветшей упаковкой. Привычное движение, щелчок зажигалки, огонёк. Прямо посреди комнаты.

Она подходит к окну и распахивает его настежь.

В комнату врывается прохладный воздух. Свежий, влажный. Обдувает кожу, всё ещё горячую после Урзыкстана, и девушка смакует это ощущение контраста. Эмили выдыхает и смотрит, как едкий дым медленно растворяется в вечернем воздухе.

Вашингтон.

Огромный город, растекающийся под ней светящимся полотном, словно кто-то рассыпал по земле тысячи осколков ярких звёзд. Дороги блестят от влажного асфальта, машины скользят по ним, как светящиеся насекомые. Внизу — движение, спешка, голоса. Люди бегут по своим делам, смеются, спорят, живут.

И зелень. Много, много зелени, уже тронутой желтизной. Парки, скверы, деревья, что теряют листву неохотно, словно стараются изо всех сил удержать последние остатки тепла.

Эмили улыбается.

Тихо, без причины.

Просто потому что здесь — спокойно. Ей наконец-то спокойно.

Она делает ещё одну затяжку и выдыхает дым, который тут же уносит ветер, оставляя после себя только лёгкий запах табака и тёплую, тихую пустоту внутри, которой ей не хватало последние несколько дней.

В кармане джинсов вдруг вибрирует телефон.

Новак вздрагивает. Не от звука, а от того, что он слишком резко прорезает приятную тишину.

Она достаёт его одной рукой, другой стряхивает серый пепел в пепельницу на широком подоконнике.

— Кейт? — Голос хриплый, уставший.

— Ты уже дома? — слышится в ответ.

Ласвелл звучит спокойно, но в её интонации есть та нотка, которую Эмили узнаёт сразу. Когда человек не просто спрашивает, а проверяет, всё ли с тобой в порядке.

И это стало настолько привычным, что девушка перестала беситься. Почти что.

— Да, — выдыхает она, — прости, что не писала. Я так заебалась, голова вообще не варит.

Она делает паузу, потирает лоб пальцами, глядя на город за окном.

— Как у вас дела?

— Всё супер, — отвечает Кейт, и Эмили почти слышит, как та улыбается. — Мы поужинали, она посмотрела мультики, потом поиграла, почти разрушила мой дом, но это мелочь. Сейчас Джой спит.

Губы Новак невольно расплываются в улыбке.

Джой значит радость.

Потому что именно ей она и стала для Эмили.

Кейт в конце концов смогла уговорить её оставить ребёнка. И теперь девушка уверена, что будет благодарна ей за это всю оставшуюся жизнь. Потому что появление на свет этой девочки оказалось лучшим, что когда-либо случилось с ней.

Новак спрятала свой страх и неуверенность глубоко в задницу после того, как сходила на первый скрининг. Просто приняла всё как есть. С тем самым упорством, которое всегда спасало ей жизнь. В моменте в голове щёлкнул выключатель: «Я справлюсь». И она, чёрт возьми, справилась.

Да, было тяжело. До безумия.

Порой до такой степени, что Эмили закрывалась в ванной, садилась на холодный кафель и рыдала, прижимаясь спиной к двери, стараясь не разбудить ребёнка своими мокрыми всхлипами.

Усталость.

Недосып.

Паника от того, что не знаешь, правильно ли всё делаешь. Потому что ты вообще не знаешь, что делать с маленьким человеком в твоих руках, который так сильно зависит от тебя.

А когда растишь ребёнка одна — всё это умножается на два.

Но Ласвелл, как и обещала, не оставила её наедине с этим хаосом.

Помогала, когда могла и даже когда не могла. День, ночь, выходные, День благодарения — неважно. Кейт всё равно находила способ.

У Новак начались схватки, а она застряла на другом конце Вашингтона, где до ближайшей больницы больше часа?

Кейт прислала за ней машину с мигалками, и они доехали до врачей за пятнадцать минут.

Новая молодая няня слилась в последний момент, а через двенадцать часов — вылет на миссию?

Кейт уже находит замену. Проверенную, которая не подведёт.

Новак подхватила какой-то адский грипп и боится даже прикоснуться к дочери, чтобы не заразить?

Кейт просто приезжает, забирает её к себе на пару дней и делает вид, что это ничего не стоит.

И таких случаев было больше, чем Эмили могла вспомнить.

Но всё это не было только из долга.

У Ласвелл появился свой интерес.

Она просто влюбилась в Джой.

Без остатка.

Белокурая девочка ещё до рождения успела забраться к Кейт в душу, но когда она родилась — она растопила в Кейт всё, что ещё оставалось твёрдым.

А потом Джой вдруг начала называть её бабушкой.

Вдруг — это когда Новак учила её этому целыми днями с тех пор, как малышка сказала первое слово.

Но об этом Кейт знать совсем не обязательно.

— Я могу приехать через часик и забрать её, если ты уже устала, — говорит Новак, прижимая телефон к уху плечом.

Она глядит на сигарету, медленно тлеющую догорающим жёлтым огоньком между пальцев.

— Успокойся, — ровным голосом отвечает Кейт, пытаясь унять привычную тревогу Новак. — Если она побудет у меня ещё ночь, ничего страшного не произойдёт. А ты отдыхай.

Девушка выдыхает. Воздух выходит рывком, вместе с усталостью последних дней.

— Спасибо, Кейт, — тихо говорит она, туша сигарету о стекло.

— Рано благодаришь. — В голосе Ласвелл появляется тот самый оттенок, от которого у Эмили сразу поднимается пульс в венах. — У меня к тебе просьба. Из-за которой ты меня возненавидишь.

Новак напрягается.

Знает этот тон. Слишком хорошо.

Так Кейт говорит только тогда, когда за просьбой скрывается нечто, от чего потом неделями болит голова.

— Неужели? — хрипло произносит Эмили с кривой полуулыбкой, которая больше похожа на недовольный оскал. — Поясни.

— При встрече, — спокойно отвечает Ласвелл, поставив точку. — Послезавтра в семь. Мой офис. И не пытайся соскочить.

Новак закатывает глаза, хоть Кейт этого и не видит.

— Я договорилась с Фарой и Алексом, — добавляет Кейт между делом, но именно это заставляет Эмили напрячься сильнее. — Они справятся без тебя на следующей миссии.

Новак снова вернулась к работе, как и обещала Ласвелл, через полгода после рождения Джой. Только она вернулась в команду Фары и Алекса.

Формально — под эгидой ЦРУ.

На деле же всё выглядело куда проще. Та же грязная работа. Те же операции. Но в этот раз без эмблем, без флагов и без ощущения, что за спиной кто-то дышит с вечными отчётами, бумажками и постоянной жизнью на базе. Просто она, команда и бесконечная борьба, в которой не бывает заключительных титров и слащавого света в конце тоннеля.

Когда Кейт впервые предложила ей вернуться в сто сорок первую, Эмили лишь сухо усмехнулась.

Безразлично кинула, что подумает, но уже тогда знала — она не вернётся.

Да, она могла бы. Даже где-то в глубине себя хотела, желала этого той маленькой частью, которая всё ещё наивно верила в счастливый конец.

Но не сделала этого.

Потому что у неё была причина.

Причина, с которой она не виделась уже четыре года.

Причина, с которой она не разговаривала с того самого дня.

Причина, чьё имя она так и не позволила себе произносить вслух. Ни разу.

Эмили ненавидит его. По-настоящему.

Той яростью, которая кипит где-то под кожей горячей лавой, при любой возможности готовой вырваться наружу сметающим всё на своём пути потоком.

И скучает по нему. Так же сильно.

Две противоположности, которые живут в ней одновременно. Яд и антидот.

Иногда ей кажется, что одно поддерживает другое и стоит хоть чему-то исчезнуть, она развалится. И больше не сможет собрать себя обратно.

Четыре года.

Но оказалось, что времени недостаточно, чтобы отучить себя ежедневно думать о нём.

Девушка резко качает головой, возвращая себя в настоящее. Сильнее сжимает пальцами телефон, чувствуя, как внутри зарождается знакомое чувство. Смесь раздражения, предчувствия и бессилия. Потому что не может отказать Кейт.

— Ладно, — нехотя соглашается Новак, с трудом выдавливая из себя это слово.

— Отлично, — удовлетворённо отвечает Кейт. — Если что-то изменится, я сообщу. А ты — выспись.

Девушка первой отключается от разговора. Телефон падает на кровать через всю комнату, а она почти сразу тянется за второй сигаретой. На автомате.

Оранжевый огонёк на секунду вырывает её лицо из полумрака, а потом снова гаснет, оставляя только тонкую струйку дыма.

Эмили делает глубокую затяжку и не сводит взгляда с города, рассыпавшегося под её окнами, словно на ладони. Огни движутся, сплетаются в реки света. Бесконечные течения жизней, которые не имеют к ней никакого отношения.

Там, внизу, всё идёт своим чередом.

А здесь, на девятнадцатом этаже, воздух пропитан никотином и тишиной.

Она выпускает дым и тихо усмехается.

Потому что теперь она точно не уснёт.

***

— Джой, ты готова? Клэр скоро придёт, — кричит Новак, на ходу натягивая худи.

Клэр — та самая няня, которую когда-то нашла Кейт. С тех пор они с ней так и не расстались. Дочь обожала её, а Эмили устраивало всё: спокойствие, надёжность и то, что с Клэр можно было спокойно выпить бокал вина после тяжёлого дня.

Или целую бутылку.

Новак бросает взгляд на часы и выдыхает сквозь зубы. Опаздывает.

Эмили несётся к двери, впрыгивает в кеды, одной рукой поправляет заломы на ткани, а другой пытается пригладить непослушные волосы.

— Всё. — Джой появляется рядом, буквально из ниоткуда, сияя своей безупречной улыбкой и сжимая в руке плюшевого зайца.

— Куртку, — командует Новак.

— Не хочу, — тянет девочка, качая головой.

Упрямая. Вредная. Маленький шторм в кедах и платье.

Хоть чем-то она пошла в Эмили.

Всё остальное — от него.

Черты лица, цвет волос, линия губ, даже этот прищур, когда Джой чем-то недовольна.

Слишком узнаваемо.

Иногда Эмили кажется, что это какое-то издевательство судьбы. Потому что забыть его не получается.

Каждый день она видит его. В её взгляде, в мимолётных движениях.

Ебучая ирония, от которой некуда деться.

Новак бросает на Джой взгляд из разряда тех, что не требуют слов. Короткий, выразительный, с приподнятой бровью. Который сулит проблемы, если не послушаться.

— Хорошо, — протягивает девочка, закатывая глаза так демонстративно для трёхлетки, что Эмили не выдерживает и хмыкает.

Да.

Характер явно её.

Когда приходит няня и забирает дочку на прогулку, Новак выдыхает и почти сразу переключается в другой режим. На автомате хватает сумку, ключи, куртку и пулей вылетает из квартиры. Через пару минут она уже внизу, в подземном паркинге, и летит к своей машине, быстро перебирая ногами.

Металл двери хлопает, двигатель заводится с привычным рыком. Эмили вжимает педаль, сливаясь с городским потоком, но двигается быстрее всех. За эти годы она выучила Вашингтон до последнего поворота. Знает, где светофоры можно перехитрить, а где проще свернуть во двор, чем стоять в пробке.

Когда она подъезжает к зданию ЦРУ, стрелка часов ещё даже не приближается к назначенному времени.

Роскошь. Не бежать, не опаздывать.

Новак глушит двигатель, оставляя тачку на своём привычном месте. Выходит, на ходу достаёт сигарету и прикуривает.

Мелкая роскошь номер два. Возможность спокойно дойти до главного входа, не чувствуя, что весь мир хуярит тебя пинками под зад.

Она идёт, медленно затягиваясь, взгляд скользит по экрану телефона. Дурацкие новости, очередные споры в комментариях. Способ не думать.

И вдруг — голос.

— Сержант Новак, куда вы так летите?

Эмили резко останавливается, поднимает глаза от телефона.

Делает долгую затяжку, выпускает дым в сторону и серьёзно смотрит на мужчину перед собой.

— Сержант МакТавиш, — произносит она с тем спокойствием, за которым прячется настоящее удивление.

Соуп стоит у стеклянных дверей, скрестив руки на широкой груди. Взгляд чуть прищурен, брови нахмурены, словно он пытается рассмотреть, не призрак ли перед ним, а потом его губы расползаются в той самой улыбке.

Новак улыбается в ответ и, не сдержавшись, почти бежит к нему. Обнимает крепко, сильно, до боли в рёбрах.

Джонни смеётся, хрипло, и сжимает её в ответ с той же силой, до хрустящих костей.

— Ты что здесь делаешь? — выдыхает она, наконец отстраняясь, чтобы посмотреть на него. — Я думала, ты приедешь через пару недель, как закончишь со своими делами.

Она выкидывает окурок в урну у входа, не сводя с него взгляда.

— Да, но Кейт вызвала. — Джонни приподнимает бровь и, не теряя привычной лёгкости, открывает дверь, пропуская её вперёд. — Видимо, что-то очень срочное.

И он был абсолютно прав.

Ласвелл никогда не вызывает просто так.

Если вызывала в ЦРУ лично — значит, дело серьёзное.

Никаких звонков, никаких зашифрованных каналов. Только кабинет, толстые стены и полная изоляция от всего остального мира. Женщина предпочитает работать по старинке, если ставки действительно высоки.

Эмили понимает это лучше, чем кто-либо.

Даже после того, как «Ковенант» исчез, не подавая признаков жизни уже почти четыре года, никто не расслаблялся. Потому что они все знают — тишина редко бывает добрым знаком. Скорее, затишьем перед сраной, неминуемой бурей.

— Дёрнули с миссии? — спрашивает Новак, когда они заходят в лифт и металлические двери мягко смыкаются за их спинами.

— Нет, — отвечает Джонни, качая головой. — Только недавно вернулись в Мексику.

Он замечает интерес в её взгляде, но отмахивается, как всегда.

— Забей, ничего интересного. Обычная рутина. — Улыбается сержант краем губ. — Как там Джой?

Соуп был единственным из сто сорок первых, кто знал.

Новак помнит тот день слишком отчётливо.

Тогда она позвонила ему. Голос дрожал, мысли путались, слова то и дело срывались, превращаясь в неразборчивый бубнёж. Воздуха не хватало. Каждое признание приходилось выталкивать силой сквозь нервозность и колючие сомнения в правильности собственного выбора.

Не лично, а по телефону. Между шумом ветра и помехами на линии, когда где-то вдалеке гремели двигатели военной техники на базе в Мексике. Но это не имело значения.

Он услышал. И понял.

И, чёрт возьми, радовался так, как будто она сообщила ему, что выиграла войну в одиночку.

Она могла поклясться, что никогда раньше не слышала в его голосе столько настоящей, неподдельной радости.

После этого Джонни приезжал в Вашингтон каждые пару месяцев.

Не по службе.

Не по приказу.

Просто потому, что хотел.

Иногда на три дня, иногда всего на один. С рюкзаком за плечом, улыбкой до ушей и кучей ненужных подарков, которые он прятал за спиной, думая, что Новак не заметит.

Но она всегда замечала.

И всё равно улыбалась, потому что знала: его приезд означал передышку.

Глоток нормальности.

Мир, где можно смеяться, ходить в кино, есть мороженое на улице, словно они обычные люди, а не те, кто живёт между вылетами и выстрелами.

Иногда с ним приезжала Линн. Та самая медсестра. Они официально начали встречаться вскоре после того, как Эмили уехала с базы.

И Новак, хоть и подшучивала, что МакТавиш стал слишком мягким и сентиментальным, понимала: они действительно подходят друг другу, потому что она приносила в жизнь сержанта спокойствие и свет.

А Джой запала ему в душу с первой минуты.

Он таскал её на руках, катал на плечах, покупал всё подряд, на что девочка тыкала пальцем в своём детском восторге от первой попавшейся ей на глаза блестяшки. Соуп не слушал настойчивых «хватит» и комментариев Эмили о том, что рядом с её дочкой его мозг превращается в желе.

Каждую новую игрушку мужчина приносил с видом победителя, а Джой сияла так, что даже девушка не могла всерьёз злиться.

«Ты её балуешь», — ворчала она.

«А ты — нет», — отвечал он с улыбкой.

И каждый разговор на эту тему заканчивался именно так.

За эти годы Джонни остался для неё единственной нитью, связывающей с прошлым. Приятным напоминанием, как когда-то всё было хорошо и легко. В каком-то больном понимании, естественно.

Со всеми остальными контакт давно выцвел.

Поздравления со всеми праздниками, искренние «как ты?» и «всё ли в порядке?». Ничего большего.

Со всеми, кроме него.

Очевидно.

— Почти каждый день говорит, как скучает по дяде Джонни. — Эмили многозначительно приподнимает бровь, и в уголках её губ появляется тень улыбки.

— Бьёшь прямо в сердце, Новак, — хмыкает Джонни, не отставая. — Это ты всё время занята. Так бы я приехал раньше.

— Долг службы. — Пожимает она плечами, словно это всё объясняет. — Может, заглянешь завтра, если будет время?

— Естественно, — отвечает Соуп.

Ещё бы он отказался.

Его вечное «естественно». Других вариантов для него и не существует.

Они идут по длинному коридору, где звуки шагов гулко отдаются от стен.

Под вечер здание почти пустое. Редкие силуэты измотанных долгим днём сотрудников мелькают за стеклянными дверьми. Звон металла от лифта эхом уходит вдаль.

Пахнет кофе, бумагой и чем-то стерильным, типичным для таких мест. Где даже воздух пахнет ебучими секретами.

Джонни тянется к ручке двери, и тут Эмили вдруг останавливается. Что-то в его взгляде, в лёгком напряжении плеч заставляет сердце сжаться. И ей это не нравится.

— Ты же один? — спрашивает девушка, и голос выходит чуть тише, чем хотелось бы.

Он задерживает дыхание на долю секунды.

— Не совсем, — отвечает спокойно.

Новак, прежде чем успеть остановить себя, заходит первой.

И мир задыхается.

И она вместе с ним.

Воздух в комнате густеет, тяжелеет, словно кто-то резко выкрутил гравитацию на максимум.

Кровь отливает от лица, пальцы на секунду немеют.

Сердце рвётся куда-то вверх, пропихиваясь к скованному горлу. Бьётся быстро, неровно, почти больно. Грёбаный пиздец.

Он сидит в конце длинного стола, рядом с Кейт, которая, как всегда, держится прямо, оперевшись ладонями о гладкое светлое дерево. В комнате царит тишина, только часы тикают на стене слишком громко, отсчитывая секунды до катастрофы.

Как только дверь тихо захлопывается за спиной Эмили и Джонни, он поворачивает голову.

Карие глаза встречаются с зелёными.

И всё рушится. Просто нахер.

Всё, что она так долго строила, пряча боль за годами молчания и осторожного равнодушия. Просто ломается внутри. Как тонкое стекло от удара камнем.

Она забывает, как дышать.

Дыши, Новак. Забыла как?

Эмили прерывает зрительный контакт слишком быстро, резко, словно его взгляд — нож, который может доковырять до того места, которое уже давно должно было покрыться толстым шрамом.

Девушка бросает уничтожающий взгляд на Джонни, и всё её лицо говорит за неё.

Серьёзно?

Он встречает этот взгляд виновато, едва заметно пожимает плечами и шепчет, почти не размыкая губ.

— Прости. Если бы я сказал, ты бы развернулась и уехала.

Она качает головой, чувствуя, как злость и паника сталкиваются где-то в груди.

МакТавиш прав.

Она бы уехала.

Она бы не то что уехала из ЦРУ, она бы съебалась с этой планеты, лишь бы не видеть его.

Но отступить значит показать слабость.

А она не слабая.

Кейт кивает ей на пустой стул напротив Райли, но Эмили даже не делает вид, что собирается подчиниться.

Садиться прямо перед ним? Нет. Нет, нет, нет, нет.

Девушка чувствует, как его взгляд прожигает её насквозь. Спокойный, но тяжёлый. Как красная точка на затылке от его излюбленной снайперской винтовки.

Новак уходит чуть в сторону, к окну. Облокачивается на широкий подоконник поясницей, скрещивает руки на груди. Нелепая попытка защититься хотя бы этим простым жестом.

Собирает в себе остатки хладнокровия, делает вдох и поднимает глаза.

Он смотрит на неё. Конечно же, блять, он смотрит на неё.

На нём всё та же сраная балаклава. Новая, судя по всему, потому что белая краска выглядит слишком резкой на чёрной ткани.

Он почти не изменился. Только стал ещё тяжелее. Не физически. А морально.

Грозовая туча.

Та самая, которая всегда приходит внезапно, без предупреждения. И каждый раз кажется последней.

— Новак. — Его голос до ужаса низкий, когда он первым ломает повисшую напряжением тишину.

— Гоуст, — отвечает она.

Спокойно. Сухо. По крайней мере, старается.

Но на самом деле ей хочется блевануть на этот вылизанный пол. Прямо ему под ноги. Потому что слишком много воспоминаний. Слишком резко. Слишком больно.

Потому что в первый раз за четыре года она произносит это имя вслух.

Грёбаная пытка.

Кейт умело чувствует это напряжение и решает, что пора перехватить инициативу.

— Что ж, все в сборе, — произносит она деловым тоном.

Эмили выдыхает и заставляет себя перевести взгляд на женщину.

— Что-то опять случилось? — спрашивает она, и голос уже звучит ровнее.

Профессионализм возвращается, как броня, к которой она так сильно привыкла. Просто работа. Просто миссия. Просто в двух метрах от неё сидит человек, с которым она когда-то делила грязь, кровь и ночи без сна.

— Можно и так сказать. — Кейт переглядывается с Гоустом и кивает, когда МакТавиш падает в кресло рядом с ним. — Кажется, объявился наш старый знакомый. Миллс.

Новак тяжело выдыхает, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки подмышками.

После того, как сто сорок первые достали на него все документы, его карьера, а потом и жизнь, пошли под откос. По накатанной. Медленно, но верно.

Янг загнал его в угол, прижал фактами, и Миллсу светило не меньше десятка пожизненных. Или электрический стул, что предпочтительнее.

И всё же он сбежал. Исчез, как чёртова тень прямо перед началом суда.

А теперь, видимо, решил вылезти наружу.

И явно не просто так.

— Наша разведка выяснила, что Миллс после побега обосновался в Колумбии, — говорит Ласвелл, привычно переходя к делу. — Связался с местным картелем, и, по всей видимости, дела у него идут так себе. Мы бы и не тронули его, если бы вместе с ним не начали шевелиться «Конни», «Аль-Катала» и прочие.

— «Ковенант»? — уточняет Джонни.

Эмили краем глаза ловит движение Райли.

Но он не смотрит на неё. Ни разу.

Сосредоточен на Кейт, неподвижный, как тень.

И это... облегчение.

— Вполне возможно, — подтверждает Ласвелл. — Миллс всё ещё владеет информацией, которая нам может пригодиться: он слишком долго работал с этими ублюдками. Если мы сможем его вытащить — узнаем, что именно они готовят.

Эмили слушает, но где-то внутри всё бурлит. От злости и непонимания.

Да, она понимает. Всё по старой схеме. Очередной виток войны, новые имена, те же грязные методы, в которые сто сорок первых опускали мордами, как в лужу.

Но одно оставалось неясным.

Почему они здесь?

Почему она здесь?

Новак выпрямляется. Взгляд становится твёрже.

— А при чём здесь я? — спрашивает, не утруждая себя дипломатией и любезностями.

Похуй.

Кейт смотрит на Эмили, приподняв бровь. Не верит, что та осмелилась задать вопрос. Хотя знала, что так будет, потому что чего она ждала? Что Новак с радостью скажет «да»?

Хера с два.

Она не может быть рядом с ним.

Ей хватило одного взгляда, чтобы почувствовать, как под кожей зашевелилось что-то старое, забытое, болезненное.

Находиться с ним рядом, дышать одним воздухом. Это не просто сложно. Это невозможно.

— Вы уже работали вместе и знаете, с чем имеете дело, — Ласвелл говорит спокойно, как будто всё это незначительно, как будто она, чёрт возьми, не знает, почему это плохая идея. — Если подключать кого-то нового, вводить в курс — потеряем драгоценное время. А мы себе не можем этого позволить.

Она обводит взглядом всех за столом, в конце останавливаясь на Эмили, и добавляет.

— Прайс, Газ и Алехандро сейчас на других заданиях. Они не смогут подключиться. А Гоуст и Соуп не справятся вдвоём.

Эмили приподнимает брови.

— Они? Не справятся? — Голос чуть дрожит от раздражения, но звучит уверенно, когда она указывает на мужчин рукой, не глядя на Гоуста. — Ты вообще их видела?

Да они при желании могут разнести половину континента в соло, вооружившись, сука, ложкой.

И чем, спрашивается, она могла им помочь? Какого хера она вообще участвует в этом бессмысленном разговоре?

— Эмили, ты... — начинает Кейт, но не успевает договорить.

— Стала слишком крутой, чтобы работать с нами? — перебивает Райли низко, спокойно, тем самым тоном, который всегда пробирал её до костей.

Девушка замирает.

Блять.

Блятьблятьблятьблять.

Медленно поворачивает голову в его сторону.

Сжимает челюсть до боли, так, что где-то в голове хрустит напряжение.

Она видит, что он спокоен. Снаружи.

Но только снаружи.

Голос выдаёт его. В нём холод. Едкая сдержанная ярость и что-то ещё... то, что она слишком хорошо знает.

Что, Райли, задето твоё хрупкое эго?

Хорошо.

Давай сыграем.

Как в старые добрые.

— Может, так, — отвечает она спокойно, и уголок губ поднимается в язвительной полуулыбке, которая раньше выбешивала лейтенанта до пены у рта. — И что с того?

Он наклоняет голову на бок, лениво откидываясь на спинку стула.

Всё то же притворное спокойствие, за которым всегда прячется желание переломить кому-то хребет пополам.

— Если ты работаешь так же, как и раньше, — произносит мужчина ровно, — то сомневаюсь.

О, прекрасно.

Нелепая, детская попытка задеть. И она, блять, работает.

Потому что её произносит именно этот кусок идиота.

Гнев поднимается горячий, плотный, и в груди становится тесно. Эмили чувствует, как внутри всё кипит, чувствует, что вот-вот взорвётся.

Её злит не сама фраза, а то, что он всё ещё умеет вот так. Нажать нужную кнопку и превратить её в чёртову истеричку, которая охотно ведётся на каждую кинутую им фразу.

— Ну да, куда уж мне до тебя. — Сарказм в голосе режет воздух.

— Далеко, — отзывается он мгновенно.

Она усмехается.

— Я хотя бы не эмоциональный импотент.

Он даже не моргает.

— Серьёзность. Погугли, что это.

Эмили наклоняется вперёд, их глаза оказываются на одном уровне. Её зрачки дрожат от злости, дыхание рвётся. Пальцы так сильно вжимаются в ладонь, что ногти оставляют лунки на коже.

— Ты...

Но не успевает.

— Вы оба. Закройте свои рты. — Голос Ласвелл разрывает тишину, и ладонь с глухим звуком опускается на стол.

Звук хлопка отдаётся эхом в висках.

И все трое замирают.

Соуп лишь проводит ладонью по лицу, глядя на обоих с выражением лица человека, жалеющего обо всех своих жизненных решениях, которые привели его в этот ебучий кабинет.

— Ты — успокойся. — Голос Кейт режет воздух, коротко и резко, как звонкая пощёчина.

Женщина указывает пальцем на Райли, и уголки губ Новак невольно дёргаются в полуулыбке.

Мелко, почти торжествующе.

Но радость мгновенно гаснет, когда Ласвелл переводит взгляд на неё.

— А ты перестань провоцировать, — добавляет она устало. — Боже, как маленькие дети, честное слово.

Эмили продолжает стоять, повернув голову к Кейт, но взгляд её упрямо уходит в сторону.

Щёки горят.

Она поворачивается лицом к Гоусту, почти против воли.

И видит, что он делает то же самое.

Их взгляды снова сталкиваются.

Секунда. И снова всё внутри переворачивается.

Она не говорит ни слова, но взглядом даёт понять всё: что думает об этой ситуации, о нём. Что он сделал это, блять, снова. Вывел её из себя просто потому что может, потому что ему это нравится.

Похоже, он прекрасно понимает.

Потому что в его глазах загорается тьма. Быстрая, глубокая, чёрная, как гроза на горизонте.

Потому что он — всё ещё спичка.

А она — огонь.

Наслаждайся, лейтенант.

— Вы будете работать вместе, хотите вы того или нет. — Голос Кейт гремит по комнате, возвращая всех с небес на землю. — Это не моя прихоть, а прямой приказ Янга. Завтра вечером вылет, точное время сообщу позже. Никаких обсуждений. Всё. Свободны.

Эмили срывается с места первая.

Она выходит быстро, почти вылетает из кабинета, спасаясь от воображаемого пожара.

Лицо полыхает нестерпимым жаром, в груди всё клокочет, а руки заходятся мелкой дрожью.

Она идёт по коридору. Шаги громкие, резкие.

Шепчет себе под нос, почти рычит.

— Придурок. Чёртов придурок.

Если бы не он, она бы нашла способ отказаться.

Соскочила бы, как всегда, потому что с Кейт легко можно было договориться.

Но нет. Ему нужно было открыть свой чёртов рот. Вывести, сжечь, втоптать. Как он делал всегда и, очевидно, продолжил делать и сейчас.

Она не хочет быть рядом.

Не хочет слышать его голос, видеть, чувствовать.

Потому что раньше он был наркотиком. Теперь он — яд. Который вывести из организма ещё сложнее, чем героин.

Эмили влетает на парковку, продолжая бубнить проклятия себе под нос, словно это как-то может помочь потушить внутреннюю злость.

Холодный воздух ударяет в лицо, немного отрезвляя.

Она рывком достаёт из кармана ключи, нажимая на кнопку снятия сигнализации.

— Эм, стой!

— Что? — Она разворачивается к Соупу резко, почти выкрикивая, и голос дрожит от злости и усталости.

Джонни замирает.

Стоит перед ней, как вкопанный, скрестив руки на груди. Густые брови сходятся на переносице. На лице та самая, привычная для МакТавиша гримаса, потому что начинаются самокопания. Он глупо винит себя за всё произошедшее.

И Новак сразу всё понимает.

Он не виноват.

Кейт бы всё равно её заставила, как бы она ни убеждала себя в обратном. Хоть бы она упала на колени и била кулаками о пол, крича, что не поедет. Итог был бы один и тот же. Самый неприятный.

Потому что там, где замешан Янг, выбора не существует.

— Прости, — говорят они почти одновременно.

Оба замирают, а потом, как по команде, улыбаются.

Напряжение уходит, медленно.

Злиться на Джонни просто невозможно.

— Я правда не думал, что всё пройдёт настолько плохо, — оправдывается он, и голос его звучит тихо, по-человечески виновато.

А вот она — думала.

С самого начала, как только переступила порог сраного кабинета.

С того момента, как увидела его.

Эти карие, как тягучий шоколад, глаза. Этот спокойный, отстранённый взгляд, под которым она всегда чувствовала себя обнажённой до скелета.

И этот тон. Холодный, острый, как лезвие ножа прямо между рёбер.

Ненормальный.

— Ты ни при чём, — выдыхает Эмили, засовывая замёрзшие руки в карман худи и мнущимися шагами переступая с ноги на ногу. — Он специально пытался вывести меня из себя.

— И, кажется, у него вышло, — бормочет Соуп и тут же ловит на себе её взгляд.

Конечно, вышло.

Потому что ничего не изменилось.

Райли всё так же мог вывести её из себя почти ничего не делая — просто существуя.

— Клянусь, если он продолжит это в Колумбии, я... — начинает она, но Джонни перебивает.

— Не продолжит. Я поговорю с ним. — Он усмехается, добавляя уже тише. — Не хочу сдохнуть от пули в лоб, пока вы выясняете отношения.

Девушка хмыкает.

Почти смеётся.

МакТавиш, как всегда, умеет вовремя снять напряжение, растопить весь этот хаос одной лишь фразой.

— Давай, садись. — Джонни открывает дверь её машины, слегка наклоняясь и кивая, чтобы она не спорила.

Он видит, как она начинает замерзать, как плечи подрагивают.

Эмили опускается на сиденье, включает обогрев, выдыхает и приоткрывает окно.

Смотрит на Джонни через приподнятое стекло.

— Приходи утром. Позавтракаем в нашем кафе. — Она улыбается чуть мягче.

— Серьёзно, если Джой узнает, что ты был в городе и не заглянул, она тебе этого не простит. И мне тоже.

— Буду в девять, — кивает Соуп и подмигивает, отступая на шаг, когда двигатель глухо заводится.

Эмили отпускает тормоз и катится к выезду.

Парковка почти пуста, тени от фонарей ложатся длинными полосами.

И вот — почти на выходе — она замечает его.

Чёрный джип.

Гоуст облокачивается на капот. Расслабленно. Просто ждёт кого-то, кому должен жизнь или смерть. А этих четырёх сраных лет и не было.

И её не было.

Силуэт массивный, неподвижный.

Балаклава та же, чёрная, но в свете фонарей кажется, что стежок за стежком её сшила сама тьма.

Он всегда знал, как выглядеть так, чтобы вызывать тревогу. Чтобы хотеть забиться куда-то в угол и закрыть лицо руками, лишь бы не видеть его.

Их взгляды пересекаются.

Одну чёртову секунду. Опять, опять, опять. Этого хватает, чтобы сердце сорвалось с места.

Эмили морщится.

Неприязнь, боль, злость. Коктейль, который стал её любимым ежедневным напитком. Ещё один, двойной, пожалуйста.

Сержант вдавливает педаль газа до упора.

Машина рычит, визжит шинами и рвётся с места, оставляя за собой запах жжёной резины.

— Пошёл нахуй, — выдыхает Новак, впиваясь пальцами в руль, а затем громче, почти с криком. — Пошёл. Нахуй.

Ей кажется, что если сказать это ещё раз, проорать куда-то в пустоту, то всё наконец отпустит.

Но нет.

Не отпускает.

Никогда.

***Джонни появляется на пороге ровно в то время, в которое обещал. Слишком рано для нормальных людей и субботы, но именно к такому времени Джой обычно спускается со своей кровати, сонная, растрёпанная, в своей любимой розовой футболке с динозавром.Сначала она выглядит недовольной из-за того, что её разбудили голоса из гостиной, но когда девочка видит его — восторг от встречи перебивает горечь раннего подъёма. Джой буквально светится изнутри. Глаза округляются, ладошки тянутся вверх, и она несётся к МакТавишу навстречу со скоростью маленькой ракеты. И тот с лёгкостью подхватывает её на руки, начиная кружить по прихожей.

Эмили всегда ловит себя на мысли, что ей нравится это чуть больше, чем она готова признать вслух.

Потому что Джой не подпускает к себе так легко, как может показаться со стороны.

Да, она открытая.

Да, она умеет расположить любого.

Она, чёрт возьми, трёхлетка с белой макушкой, конечно, её все любят.

Но чтобы впустить — по-настоящему впустить — нужно время. Нужно доверие.

И Джонни умудряется завоёвывать это доверие снова и снова одним своим появлением в дверях.

День летит слишком быстро. Как всегда, когда Эмили не хочет покидать Вашингтон.

Не хочет покидать Джой.

Они втроём всеми силами пытаются растянуть время, зажать его ладонями, как упругую пружину, ухватиться за каждую минуту.

Кино? Конечно. Пятый подряд мультик? Почему бы и нет.

Обед, состоящий из одних сладостей, после которого всем троим, по идее, полагается умереть от слипшейся задницы? Отлично.

Носить Джой на плечах, пока она визжит от счастья, а Соуп изображает из себя гордого атланта, который несёт на себе тяжесть всего мира? Никто точно не против.

Но когда наступает время ехать на базу ЦРУ, откуда они будут улетать, Новак чувствует уже ставшее знакомым чувство, когда внутренности завязываются в огромный узел внизу живота.

Та самая часть, о которой Кейт предупреждала так много раз. Прощания. Пусть и короткие, чаще всего на несколько дней, максимум — неделю. От этого не легче.

Потому что каждый раз, когда Джой обнимает её за шею так крепко, стараясь не дать ей выйти за порог квартиры, и повторяет нон-стоп «не уезжай», Эмили ненавидит себя за то, что должна быть взрослой и разумной в этот момент.

Есть и светлая сторона.

Настолько очевидная, что от неё практически становится физически больно.

У сержанта появляется веская причина вернуться как можно скорее.

Целой. Невредимой. Живой.

Оружейная встречает Новак и МакТавиша запахом масла, металла и едва уловимого напряжения.

Новак только переступает порог, как замечает Гоуста. Он стоит в дальнем углу, спиной к ним, проверяет подсумки рваными и отточенными движениями. Не человек, а ебучий робот.

Джонни первым идёт к нему широким шагом.

Хлопок по плечу. Дружеский, громкий, почти вызывающий. Будь это кто-то другой, Райли бы уже откусил ему руку. По локоть.

— Ну что, готов навести суеты, лейтенант? — улыбается Соуп.

Ответом ему становится короткое, сухое «хм». Не слово — звук. Райли даже не поворачивает головы. Просто продолжает застёгивать разгрузку, будто весь мир вокруг него и его сраной маски — фон. Ненужный и неинтересный.

Эмили с Джонни тоже начинают собираться. Привычные жесты, привычное оружие, пальцы помнят всё сами. И между ними всё так же легко. Тихие смешки, короткие подколы, тёплая динамика, которая вплелась в их дружбу слишком прочно.

И всё рушится, как только Гоуст резко обрывает воздух.

— Хватит трепаться. Идёмте.

Голос резкий. Холодный. Нетерпеливый.

Эмили моргает, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, режущее. Потому что она отвыкла от этого. От него.

Новак закатывает глаза, уже открывает рот. И да, она точно знает, что сейчас вылетит. Всё, что она копила в себе после встречи в офисе Кейт. Язвительные слова лезут наружу с невозможной силой. И срать она хочет. Молчать она не будет.

Но Джонни успевает.

Ладонь оказывается у неё на губах. Мягко, но решительно.

Он физически затыкает ей рот.

Брови Эмили подскакивают вверх. От удивления, от возмущения, от того, что... нихуя себе?

Она резко отстраняется, хмурясь.

— Забей, — тихо качает он головой, глядя ей прямо в глаза. — Не реагируй, окей? Он сегодня... пиздец не в настроении.

Девушка скептически прищуривается, перекидывая автомат на плечо, и хрипло фыркает.

— А у него когда-то оно вообще бывает хорошим? Его это настроение? — раздражённо спрашивает она.

Джонни не отвечает.

Потому что что? Это правда.

Девятичасовой перелёт проходит быстро.

Возможно, потому что Эмили проспала большую часть, свернувшись в кресле и провалившись в тяжёлый, рваный сон без сновидений на плече у МакТавиша.

Перелёты — единственный способ по-настоящему выспаться. Ироничный бонус профессии. Там, где всё вокруг гудит, трясётся и живёт своей жизнью, ей почему-то удавалось отключаться, как младенцу.

Самолёт касается земли и останавливается на заранее подготовленной базе недалеко от Боготы. Люк открывается, и в салон врывается сухой, горячий воздух.

Они выгружаются быстро, по отработанной схеме.

И почти сразу Джонни наклоняется к ней и шепчет, кривя губы.

— Охуеть как жарко.

— Реально, — отзывается Эмили, не глядя на него.

Говорить больше не хочется.

Дышать — тоже.

Воздух обжигает ноздри, оседает в лёгких неприятной, вязкой тяжестью. Солнце висит над потрёпанной базой слишком низко и слишком ярко. Как проверка на прочность. Глаза режет так, что хочется щуриться, прятать взгляд, закрыться ладонью.

Новак сдаётся почти сразу.

Пока есть пара лишних минут, она быстро сдирает с себя жилет. Аккуратно кладёт его на землю. Затем стягивает тонкую куртку и остаётся в одной футболке, чувствуя, как ткань тут же липнет к коже.

Из кармана она достаёт ментоловую жвачку и закидывает её в рот.

Резкий холод ударяет по языку. Фальшивая иллюзия свежести. Сержант прикрывает глаза и делает глубокий вдох, цепляясь за это ощущение.

Соуп сдаётся следующим, скидывая с себя лишнюю одежду.

Даже лейтенант, с его вечной показной выносливостью, не выдерживает этой нестерпимой духоты.

Куртку Гоуст не снимает, но закатывает рукава повыше, открывая предплечья.

Новак ловит движение взглядом почти автоматически.

Смотрит на знакомую татуировку, где переплетены черепа и замысловатые узоры. Ту самую, линии которой она выучила наизусть за всё то время, что они проводили наедине. Знала, где штрих толще, где кожа чуть светлее, где чернила ложились глубже.

Естественно, он замечает её взгляд.

Райли медленно поворачивает голову, смотрит прямо на неё через прорези в своей маске. В глазах мужчины вспыхивает почти издевательская усмешка. Потому что он прекрасно знает, о чём она думает.

Блять.

Эмили мгновенно собирает лицо в маску абсолютного безразличия. Ни тени интереса. Ни намёка.

Выкуси, Райли.

Она спокойно переводит взгляд на МакТавиша. Ничего и не было. И берёт в руки автомат, крепко сжимая его пальцами, возвращая себя обратно в реальность. В реальность, где у неё не собирается во рту слюна при виде чёртового придурка, который уничтожил её четыре года назад.

Сто сорок первых встречает армия Колумбии. Человек пятнадцать, не меньше. Серьёзные, загорелые, собранные.

Те, кто не задаёт лишних вопросов и точно знает, зачем здесь находится.

Они должны помочь им поймать Миллса. Не совсем так. У колумбийцев был свой, вполне конкретный интерес: застать врасплох один из сотни наркокартелей, заполонивших страну и изрядно портивших им жизнь.

Посадить надолго.

Желательно — навсегда.

Или убить. Всех до одного. Что вероятнее.

Обычная взаимовыгода. С ней сталкиваешься слишком часто, когда носишь оружие и форму.

Радовало одно: до места, где обосновался бывший глава Пентагона со своими новыми шавками, ехать совсем недалеко. Крошечная страна с нерациональным количеством людей на один квадратный метр. И очевидными проблемами с безопасностью.

Три фургона, в которые каким-то чудом умещаются все, останавливаются на отшибе, скрытом густыми кронами деревьев.

И уже отсюда Эмили видит цель.

Огромная территория. Когда-то огромная ферма. Теперь — что угодно, но точно не место для честной работы по выращиванию овощей и фруктов для населения. Из длинных верениц теплиц за мутными окнами льётся фиолетовый свет.

Ну да. Наверняка рассада же?

Пока Райли раздаёт команды колумбийцам, Джонни и Эмили стоят в спасительной тени, облокотившись на капот фургона. Они оба втягивают в лёгкие горячий воздух, почти насильно, с сопротивлением.

Новак с завистью смотрит на колумбийцев, закутанных чуть ли не в тёплые куртки. Тем, кажется, адское пекло вокруг вовсе не мешает. Зависть.

Наконец, Гоуст подходит к сто сорок первым.

И Эмили сама не замечает, как скрещивает руки на груди в оборонительном и закрытом жесте.

— Часть колумбийцев зачищает территорию. — Голос Райли ровный, холодный. — Другая идёт с нами в главное здание. Задача — взять Миллса. Живым. Держимся рядом. Работаем чётко и быстро.

— Tha sin ceart (Так точно). — В голосе Джонни звучит желание поскорее начать.

Эмили молчит. Специально.

— Новак? — Она видит боковым зрением, что Райли смотрит прямо на неё, когда пауза становится слишком заметной.

Но её взгляд прикован к ферме. К фигурам с автоматами, лениво бродящим по территории. К их расслабленности. К их уверенности.

Самая лёгкая миссия за последнее время. Поэтому она всё ещё не понимает, какого чёрта она вообще здесь, в Колумбии.

— Ага, — сухо отвечает девушка.

— Жвачку выплюнь, — практически рычит Гоуст.

Новак не сразу реагирует. Она продолжает смотреть куда-то в сторону, делая вид, что не расслышала. Лишь через пару секунд медленно переводит на него взгляд. С демонстративным непониманием, почему он вообще к ней обращается.

— Чего? — спрашивает она спокойно.

Он не отвечает.

Просто смотрит. Давит этим своим тяжёлым, вязким взглядом из-под маски, в котором нет ни тени юмора или сомнения. Только раздражение и попытка в контроль.

Эмили отрывается от капота фургона и делает шаг вперёд. Потом ещё один. Подходит почти вплотную, останавливаясь менее чем в метре от него, намеренно нарушая дистанцию, проверяя, насколько далеко можно зайти прежде, чем висящее на тонкой нитке терпение лопнет.

Девушка нарочито медленно приоткрывает рот. Даёт ему увидеть жвачку, перекатывает её языком и только потом подхватывает пальцами. Не отводит взгляда от его тёмных глаз ни на секунду.

— Есть, сэр, — тянет Новак с откровенным сарказмом, вкладывая в два слова больше ненависти, чем в целый монолог.

И тут же лепит жвачку ему прямо в лоб. В пластик маски.

Чётко. Аккуратно. Надавливает с такой силой, что голова лейтенанта слегка закидывается назад.

Где-то сбоку Соуп сдавленно втягивает воздух через нос. Катастрофа. Очередная.

На мгновение внутри вспыхивает глупое чувство победы. Маленькой, ненужной, но до безобразия приятной. Вы-ку-си.

Эмили разворачивается и уходит вперёд, не замедляя шага и даже не пытаясь скрыть ухмылку, растянувшую губы.

За спиной Гоуст издаёт протяжный звук, похожий на закипающий чайник. Низкий, сдавленный, злой.

Она слышит, как лейтенант делает несколько шагов вперёд. Тяжёлых, резких. Новак знает, о чём сейчас мечтает Райли. О своих руках на её шее. Да потуже.

И почти сразу другое движение.

Рука Джонни ложится ему на плечо, останавливая.

— Саймон.

И Райли, к её собственному удивлению или разочарованию, неожиданно проглатывает её неподобающее поведение.

Больше не делает ни шага вперёд, не пытается схватить, не огрызается. Просто делает хриплый вздох и идёт следом за ней.

Поступает умно. Как интересно.

Он прекрасно знает. Ни Миллс, ни чёртов наркокартель сегодня их не убьют.

А вот они друг друга — вполне могут.

Особенно если оба продолжат мериться характерами, как два ебучих подростка.

Команда двигается к цели быстро и нагло, не тратя времени на маскировку.

Главные ворота сдаются почти сразу. Как и было оговорено, часть колумбийцев мгновенно рассредотачивается по территории, расчищая остальным путь вперёд.

Воздух наполняется звуками боя.

Сухие и резкие выстрелы, разрезающие тишину и взбудораживающие птиц с соседних деревьев. Разлетающееся в разные стороны острое стекло. Глухие, мощные взрывы гранат.

Желание колумбийцев стереть с лица земли очередной наркокартель чувствуется буквально физически. В каждой пуле, вылетающей из раскалённых стволов, в каждой гранате, брошенной в теплицы с кисло-сладким запахом травы. Они работают зло, без сантиментов.

Каждый выстрел — личный. И так оно, возможно, и есть.

Когда они входят в главное здание, их встречает неожиданная тишина. Слишком липкая. Подозрительная.

Новак подмечает детали сразу. Как и Гоуст с Соупом. Узкие окошки почти у самого пола, ведущие на этаж ниже, откуда пахнет сыростью. Тёмные, неприметные, но слишком очевидные, чтобы быть случайностью.

Вся «тусовка» явно проходит там.

Их услышали. Их ждут. Вместе с Миллсом.

Сраные ублюдки.

— Лейтенант, можем сократить здесь, — озвучивает очевидное один из колумбийцев с лёгким, забавным испанским акцентом. — Иначе придётся обходить половину здания, чтобы спуститься вниз.

Райли быстро оценивает обстановку. Одного взгляда хватает, чтобы понять очевидное: пролезут не все.

Особенно не он. И не МакТавиш.

В лучшем случае туда поместится одна их нога. И то с натяжкой.

— Хорошо, — кивает он. — Кто может — туда. Сто сорок первые и остальные идут дальше.

Вот только Эмили даже не думает слушаться. Она как раз та, кто пролезет без проблем. И избавится от присутствия Райли хотя бы на пять минут.

Кейт ясно сказала: она должна работать с ним, а не беспрекословно слушаться. Потому что девушка отвыкла от всего этого, работая с Фарой и Алексом.

В Урзыкстане у них были свои методы. Там план действий был скорее ориентиром, чем законом. От него можно было отступать, не боясь нарваться на немилость подобного придурка, как Гоуст. Тем более, если это приближало к цели.

Всего три правила.

Не подставлять своих.

Закончить миссию любой ценой.

И самое главное — не сдохнуть.

Работало всегда.

Чистая статистика.

Когда Эмили перекидывает оружие на бок и, подождав последнего колумбийца, ныряет в проём, Райли понимает всё мгновенно.

— Новак, мать твою!

Мужчина делает рваный шаг вперёд, пытается удержать её, оставить рядом с группой, но его длинные пальцы хватают лишь воздух.

Она уже внутри.

Эмили легко проталкивает себя сквозь лаз и уверенно становится на бетонный пол, тут же перехватывая автомат.

Поднимает голову и смотрит на него снизу вверх. Спокойно, насмешливо, прекрасно зная, что практически вывела его из себя своим поведением. И ей это, блять, нравится.

Прежде чем Райли успевает сказать хоть слово, она разворачивается и идёт следом за военными.

А ему, судя по нагретому злостью взгляду, есть охуеть как много чего сказать.

Часть команды, к которой присоединилась Эмили, продвигается глубже в цокольный этаж здания. По пути все вместе валят с десяток членов наркокартеля, не утруждая себя ни предупреждениями, ни попытками взять кого-то живым. За ними остаётся вереница тел. Небрежно брошенные, в неестественных позах, будто их просто вычеркнули из этого мира одним щелчком триггера.

Связь трещит в ухе сержанта.

— Эм, что у вас? — Голос Джонни звучит напряжённо, но собранно.

Эмили притормаживает, пропуская колумбийцев вперёд, и прижимается плечом к стене.

— Зачищаем, — коротко отвечает она, стряхивая со лба прилипшую от пота прядь светлых волос. — Миллса пока не нашли. Вам ещё долго?

— Нет, — отзывается МакТавиш почти сразу. — Уже спускаемся.

Новак кивает сама себе, хотя он этого не видит, и снова вливается в движение, внимательно сканируя пространство вокруг.

Здание до невозможности старое. Стены испещрены паутиной трещин, краска облупилась, местами отвалилась целыми пластами. Воздух тяжёлый, влажный, пропитанный затхлостью и сыростью. Словно само место давно сгнило изнутри. Как и люди в нём.

Она не может не злорадствовать. Потому что в состоянии лишь только представить, каково это — променять стерильный кабинет Пентагона на такую дыру и скатиться на самое дно от отчаяния.

Забавно. И показательно.

Когда две группы наконец соединяются, Эмили сразу чувствует на себе взгляд Гоуста.

Она почти физически ощущает, как он хочет взорваться, вывалить на неё всё накопившееся раздражение. И, чёрт возьми, она хочет этого. Хочет очередной словесной стычки, искр, напряжения. Это лучше, чем вспоминать то, что было между ними когда-то. Вывозить на ненависти всегда проще.

Но он снова проглатывает эмоции. Снова запирает их где-то глубоко внутри за толстыми стенами своего сознания так, как умеет только он.

Новая игра, Райли?

Команда двигается дальше. Осталось совсем немного. Найти и взять Миллса, чтобы в Штатах Ласвелл и Янг выбили из него всё дерьмо, которое он так тщательно прятал все эти четыре года. У себя в голове, не в бесконечных бумажках.

Ублюдок, судя по всему, забаррикадировался в одной из комнат и теперь ждёт развязки, дрожа от осознания неизбежного.

Потому что все платят за свои грехи: рано или поздно.

— Территория зачищена, — докладывает один из колумбийцев. — Глава картеля у нас. Ваша цель не обнаружена. Отбой.

— Можете возвращаться к машинам, — отдаёт команду Гоуст, окидывая их многозначительным взглядом. — Дальше мы сами.

Колумбийцы уходят, растворяясь в коридорах, ведущих наружу. А сто сорок первые нетерпеливо двигаются дальше.

Они проверяют помещение за помещением с ненормальной скрупулёзностью. И каждый раз их встречает пустота. Разочаровываться не получается: все трое уверены, что Миллс где-то здесь. Прячется. Сидит тихо, надеясь, что буря пройдёт мимо.

Кейт много рассказывала Эмили о нём.

Показная крутизна, которая при первой же реальной угрозе превращалась в жалкое, почти истеричное отчаяние.

И когда перед сто сорок первыми остаётся одна-единственная дверь в конце широкого коридора, сомнений не остаётся.

Очевидно.

Они двигаются вдоль стен, аккуратно, стараясь не подставиться под возможный выстрел. Кто знает, что у этого ссыкливого ублюдка припасено напоследок. Под ногами хрустят осколки выбитого стекла. Единственный звук, помимо их тихих, выверенных шагов.

Они занимают позиции по обе стороны дверного проёма.

Соуп и Гоуст — с одной стороны.

Новак — с другой.

Лейтенант уже поднимает руку, чтобы дать команду заходить и брать Миллса, когда происходит то, к чему никто из них не был готов. По полу, через прорезь в открытой двери, к их ногам перекатывается граната.

Эмили ошарашенно смотрит сначала на металлический шар, затем на мужчин напротив.

Блять.

Ладно.

Именно к такому она не была готова.

— Эм, назад!

В чувство её приводит Джонни.

Его голос врывается в сознание резко, почти грубо, и этого хватает, чтобы тело сработало раньше мыслей. Сержант стремительно отступает в сторону, разворачивается полубоком и инстинктивно прикрывает голову руками, когда через секунду взрыв оглушает их трескучим, разрывающим уши звуком.

Волна воздуха бьёт в спину, пыль и мелкий мусор сыплются с потолка.

И как это полуразвалившееся здание, больше похожее на заброшенный сарай из говна и палок, вообще выдержало такое?

Ещё до того, как пыль успевает осесть на пол, Эмили перекидывает автомат за спину и выхватывает из кобуры пистолет. Движение резкое, отработанное до автоматизма. Челюсть сжимается до скрежета. Злость вспыхивает ярко и мгновенно, обжигая изнутри.

Потому что нихуя себе.

Сильно ли Кейт обидится, если Миллс случайно получит пулю в лоб?

Новак резко разворачивается и срывается с места, несясь к двери на полной скорости. Она чувствует на себе непонимающие взгляды Соупа, но ей плевать. Мельком замечает, как лицо Гоуста искажается от глухой ярости. Той самой, которую он так старательно пытался сдерживать все это время.

— Новак!

Боже, за сегодняшний день она услышала свою фамилию больше, чем за всю жизнь.

Он тоже срывается с места, но поздно.

Она быстрее.

Девушка влетает в помещение и сразу видит Миллса.

Тот стоит у окна, в панике пытаясь дрожащими руками зарядить помповый дробовик. Пальцы не слушаются, патроны выпадают, издевательски гремят по полу. С её появлением он вздрагивает и поднимает на неё испуганные глаза.

Глаза, наполненные чистым, животным страхом.

Прежде чем он успевает довести зарядку оружия хотя бы до половины, Новак стреляет.

Пуля плавно уходит куда-то под коленную чашечку, и Миллс позорно вскрикивает и валится на пол, скручиваясь от жгучей боли.

Эмили подлетает к нему и одним точным движением выбивает ногой дробовик, к которому он всё ещё тянет руки, надеясь на снисхождение хоть какого-то бога в этом мире.

— Отойди, — цедит за её спиной Райли. — Он нужен живым.

— Я и не собираюсь его убивать, — тем же тоном отвечает она, разворачиваясь к капитану. — От этого он не сдохнет.

Они смотрят друг другу в глаза несколько секунд.

Долго. Тяжело.

С обоюдной, почти осязаемой ненавистью, нависшей над ними вибрирующим чёрным облаком.

Где-то сбоку Джонни суетится вокруг Миллса и его раны, но Новак это почти не волнует. В итоге она лишь качает головой и коротко усмехается.

Она резко разворачивается, вылетает из комнаты и почти бежит к выходу, чувствуя, как внутри всё дрожит от адреналина и злости.

В голове бьётся один-единственный вопрос, мучающий её уже который час: нахера она вообще сюда приперлась?