Глава семнадцатая. И грянул гром

Саймону кажется, что он падает вниз по спирали — в ебучий день сурка.

Как всегда, когда сыплется гора отчетов, которые нужно разобрать. Когда грань между бодрствованием и беспамятством стирается, превращая жизнь в размытое пятно. И остается только переть вперёд. Вливать в себя литры кофе и надеяться, что организм не схлопнется от неадекватной дозы кофеина в крови.

Существование превращается в монотонность.

Вернуться в их комнату с Новак далеко за полночь. Некрепкий сон на три-четыре часа. Подъём.

На автомате поздороваться с Прайсом в коридоре, который с тем же охуеть каким обречённым лицом идёт в свой кабинет. Потому что тоже по уши в том же самом говне.

Свет монитора, режущий глаза. Пальцы, автоматом листающие страницы. Отметить, подписать, напечатать. Холодный гул в голове, будто включённый на минималках генератор, и глухое раздражение где-то под рёбрами.

И по кругу, по кругу, по кругу.

Райли бросает взгляд на часы на столе. Середина дня.

Сука, только середина.

Пальцы машинально касаются стопки бумаг. Тех самых, что, по словам Ласвелл, нужно разобрать срочно. Потому что с Миллсом надо покончить как можно скорее, да?

Он издаёт низкий, недовольный звук, почти рычание, и возвращается к документам.

Стук в дверь — короткий, вежливый.

Он не успевает даже выдохнуть, как в дверном проёме появляется белая макушка.

— Ты тут в порядке? — тихо спрашивает Эмили, делая шаг внутрь.

— Волшебно, — отзывается сарказмом Саймон, не скрывая едкого яда в своём голосе.

Он замечает, как по лицу девушки скользит тёмная тень раздражения. Мимолётная, но заметная. Но она молчит, хотя Райли знает, насколько сильно ей хочется ответить ему в том же тоне.

Он тяжело вдыхает, насильно расслабляя плечи, будто отгоняет напряжение из мышц.

Не извиняется.

Просто ментально давит свой ублюдский темперамент, задвигая его на задворки своего внутреннего ада.

Не срывайся на ней.

Не она виновата.

— Что это? — хрипло спрашивает лейтенант, кивая на бумажный пакет в руках девушки.

— Принесла тебе поесть, — отвечает Новак без паузы, будто заранее знает, что он спросит.

Она делает пару шагов вперёд, кладёт пакет на край стола и упирается бедром в твердую поверхность, скрещивая руки на груди.

— Ты же опять забыл пообедать?

Райли чувствует, как запах расползается по кабинету. Густой, тёплый, почти домашний. Кофе, хлеб, что-то жареное. Непрошено, будто вторгается в этот холодный, выжженный воздух его кабинета.

Желудок предательски сжимает спазмом. Громко, мерзко. Будто издевается.

Он поднимает глаза на Эмили.

Хочет — реально хочет — выплюнуть из себя очередную колкость: мне это нахер не нужно, не стоило.

Но... блять.

Молчит.

Снимает балаклаву. Медленно. Кожа под ней горячая, влажная — словно он только что выбрался наружу из чего-то плотного и душного. Закидывает ткань в карман худи. Словно тянет время.

Пальцы дрожат, но не от усталости. От того, что не знает, куда деть это... тепло. В который, блять, раз.

Он смотрит на пакет, потом снова на неё.

И чувствует, как уголок губ неосознанно поднимается вверх.

Эмили ничего не говорит. Просто стоит, смотрит. В глазах то ли усталость, то ли понимание. Может, и то и другое.

Потому что она заботится.

Молча, без слов, без жалости. Просто потому что это — она... чёртова Новак.

Его Новак.

И от этого хуёво.

И одновременно охуенно.

Саймон, как всегда, сдаётся.

Отрывисто кивает и чуть отодвигается от стола, будто освобождая для неё место. Один раз стучит пальцами по бедру. Знак.

Эмили молча подходит и, не говоря ни слова, устраивается у него на коленях. Движение осторожное, будто проверяет, не передумал ли он в последний момент.

Конечно же он, блять, не передумал.

Подбородок Саймона опускается Новак на плечо, глубокие карие глаза внимательно наблюдают за каждым крохотным движением, которое будто кричит: я тут.

Рука ложится на талию и застывает на животе, ощущая тепло бархатной кожи через тонкую ткань футболки.

Новак медленно достаёт из пакета большой бумажный стакан с кофе, осторожно, чтобы не пролить. Затем пластиковый контейнер с едой, шурша замявшимся углом пакета.

Девушка подталкивает еду ближе к нему и смотрит на Райли через плечо, мягко проходясь губами по линии его челюсти в лёгком поцелуе.

— Ешь.

Саймон не отвечает. Всё так же держит её одной рукой. Ладонь на талии тяжёлая, тёплая. Будто фиксация на реальности. Второй рукой берёт вилку, механически открывает контейнер, но взгляд не отрывает от монитора.

Эмили ёрзает на его коленях и тянется вперёд, по-хозяйски хватает мышку и кликает по папке на рабочем столе.

Её брови чуть хмурятся, когда открываются списки файлов, отчётов, скриншотов.

В теории, она не должна этого видеть. Потому что не по званию, не по протоколу. Но Гоуст молчит, глотая свои недовольства.

Смотрит, как курсор двигается по экрану, как она пролистывает документы, останавливаясь на нужных строках.

— Много? — спрашивает она тихо, не поворачиваясь. — Того, что может потопить Миллса?

— Куча, — хрипло отвечает лейтенант, хватая стакан с кофе. — Но всё вперемешку с мусором. Надо сортировать. Ласвелл нужно чётко, чтобы можно было сунуть президенту под нос и не было к чему придраться.

Он делает ещё глоток, не отпуская её.

Саймон следит за её руками, за этим сосредоточенным выражением лица.

И в какой-то момент ловит себя на мысли, что впервые за весь день не чувствует усталости.

— И что, он на самом деле не заметил, что мы вытащили тонну документов из его дома? И из его офиса? — фыркает девушка.

— Нет, — отвечает Райли. — Кейт и Янг отвлекают как могут, пока мы с Прайсом ищем нужное.

Он доедает молча. Пластиковая вилка царапает дно пластикового контейнера, когда он заканчивает. Пустые упаковки летят в мусорку рядом со столом.

Саймон выдыхает, чуть тянется вперёд.

Вместо «спасибо» мягко касается губами её виска. Улавливает привычный запах вишни от волос. Веки дрожат от краткого, почти забытого спокойствия. Секунда. Хватает, чтобы снова собрать себя в целое.

Охуенно.

Рука снова ложится ей на талию, притягивая ближе.

Эмили не двигается, только продолжает смотреть в экран, где мелькают строки отчётов и неизвестных имён.

Саймон не может.

Потому что она слишком близко. Слишком теплая. Слишком живая. Слишком... она.

Самоконтроль переоценен.

Верно, Райли?

Он двигается носом вдоль щеки, по линии челюсти к шее. Оставляет пару коротких, спокойных поцелуев на коже, тут же покрывающейся россыпью острых мурашек. Ещё один там, где чувствуется взлетающий сраной ракетой пульс.

— Саймон, — тихо, почти шёпотом, предупреждает она.

Голос чуть хрипит, будто натянут.

Бёдра напрягаются. Сжимаются так, как всегда, когда она балансирует на хрупкой грани. Дыхание сбивается, когда мужчина прикусывает тонкую, бледную кожу у горла. Полувсхлип. Голова сама склоняется в сторону, будто тело отвечает быстрее, чем разум успевает что-то запретить.

Потому что он — спичка.

А она — огонь.

— Хватит, — снова шепчет она, но не пытается остановить. — Будет как в тот раз.

Тот раз.

Когда они решают позаниматься в спортзале поздно ночью, когда там никого нет и помещение оказывается полностью в их распоряжении.

Всё начинается с привычного соревнования.

Кто поднимет больше, кто выдержит дольше. Подколки Новак, раздражение Райли.

И как всё быстро перерастает в жаркую страсть, которую невозможно потушить миллиардом литров ледяной воды. Или здравым смыслом.

Вертикальное положение сменяется горизонтальным на матах. Вместо ритмичного лязга поднимающихся весов — вульгарные звуки хлопков разгорячённой кожи. Хлёсткие. Липкие. Эхо по пустоте.

Слишком громкие в тишине, в которой они теряют связь между «можно» и «нельзя».

Когда они в очередной, блять, раз теряются друг в друге.

А потом шаги и голос Прайса, который проходит мимо незакрытой по их собственной глупости двери.

Капитан проходит мимо, не заглядывая.

Все, что остается, — гул в висках и странное чувство под кожей. Смесь паники и чего-то, от чего невозможно оторваться. Ебучий адреналин.

Тот чёртов раз.

— Сиди... ровно, — приказывает Саймон тихо.

Низкой голос вибрирует у уха Новак приказом. Приказом, который не терпит возражений.

Лейтенант сжимает пальцы на её талии сильнее, фиксируя Эмили на месте. Лишая возможности шевельнуться полностью. Он чувствует, как тело девушки её предает: спина выгибается, задница вжимается в пах сильнее, срывая его приглушенный стон, который он глотает, зарываясь лицом в изгиб её шеи.

— Саймон, — шепчет она снова, но в голосе уже не предупреждение, а мольба.

Больше никакого предупреждения в его имени на губах Эмили. Только чёртова мольба.

Её пальцы впиваются в край стола, чтобы не сорваться, не повернуться к нему лицом и не утонуть окончательно.

Он не отвечает. Вместо этого его рука скользит ниже, под кромку футболки, касаясь обнажённой кожи живота. Медленно, дразняще, как будто проверяет, сильно ли трескаются её границы.

Эмили выгибается, не в силах сдержать лёгкий вздох, и это становится для него сигналом.

Чёрт, как же он любит этот звук.

Любит, что ей ничего и делать не надо, чтобы член стал таким твердым, что становится больно.

Саймон отрывается от шеи, чтобы посмотреть на неё сбоку.

Глаза Эмили полуприкрыты. Зубы вгрызаются в мягкую нижнюю губу, почти что прокусывая плотную кожу. И это зрелище бьёт по нему сильнее, чем любая кофеиновая доза.

Он наклоняется ближе, вбиваясь в неё поцелуем. Жёстким. Требовательным. Язык скользит внутрь, переплетаясь с её, и она отвечает, наконец сдаваясь, поворачиваясь к нему всем телом. Руки обхватывают его шею. Грудь в груди. Ноги по обе стороны от его бедер.

Пальцы Эмили зарываются в его волосы, тянут ближе, и кабинет вдруг кажется слишком тесным. Слишком горячим.

Но это только подливает масла в огонь для Саймона. Одной рукой придерживает её за спину, а другой расстёгивает пуговицу на её джинсах. Быстро, уверенно, без лишних слов.

Пальцы ныряют внутрь, находя ту влажность, что ищут, и она вздрагивает, кусая его губу, чтобы сдержать отчаянный, громкий стон.

— Тихо, — рычит он лицемерно в её рот.

Потому что сам еле держится.

Бёдра Саймона двигаются под ней вверх, намекая на то, как сильно он, чёрт возьми, её хочет.

Райли выпускает её спину и слегка наклоняется вперёд, нетерпеливыми движениями расчищая стол.

Бумаги, ручки, документы — всё с шумом летит на пол. Разлетается в хаосе, и срать он на это хотел, потому что Миллс, отчёты, весь этот ебучий цирк — подождут.

Сейчас только она.

Лейтенант с лёгкостью поднимает её в своих руках и укладывает спиной на твёрдую, деревянную поверхность, отталкивая кресло ногой назад. Оно с грохотом отлетает в угол, но Саймон даже не смотрит.

Его потемневший взгляд прикован к ней: растрёпанные светлые волосы, приоткрытые губы, глаза, полные той же жажды.

Ёбанный. В. Рот.

Саймон Райли не становится на колени.

Никогда.

Ни перед кем.

Но из-за неё?

Да, да и да.

Чёрт возьми, да.

Он опускается медленно, колени с глухим звуком падают на жёсткий пол. Руки Саймона скользят вверх по её бёдрам. Грубый рывок — и джинсы вместе с её бельем летят куда-то в сторону.

Мужчина наклоняется ниже и язык касается её. Легко. Практически невесомо. Но ей этого достаточно. Эмили вздрагивает. Туго выгибается и всхлипывает, подавляя рвущийся из груди стон, потому что он сказал: «Тихо».

Не так ли?

— Хорошая девочка, — хрипло выдыхает он.

Райли не даёт ей передышки. Губы захватывают. Язык ныряет глубже, надавливая на то место, где она особенно чувствительна. Он знает её тело лучше, чем своё. Каждый изгиб, каждый нерв. То, что заставляет её дрожать, сжиматься, умолять.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — шепчет девушка себе под нос.

Руки фиксируют бёдра, не давая ей отодвинуться, потому что она пытается вразрез своим отчаянным словам. Инстинкт от переизбытка ощущений.

Саймон тихо рычит. Вибрация отдаётся в ней, и она снова всхлипывает, запрокидывая голову назад. Вкус её на языке — солоноватый, сладкий — и это полностью срывает ему крышу.

Он ускоряет темп. Добавляет сразу два пальца, проникая в неё, двигаясь в унисон с языком. Потому что знает, как ей нравится. Как она любит.

Мир сужается до глухого пузыря. Сдавленные стоны Эмили. Жар между ними. Как она сжимает внутри себя его пальцы. Она всё ближе, ближе, ближе.

И он... останавливается. Отстраняется. Резко, будто от удара тока. Оставляет её дрожащей, мокрой и готовой умолять. Снова и снова.

Новак приподнимается на предплечьях и смотрит на него со смесью злости и желания. Она жадно глотает воздух, и этот вид бьёт по лейтенанту сильнее, чем любой её стон. Он выпрямляется. Отрывисто вытирает тыльной стороной ладони губы и не пытается скрыть ухмылку, которая предательски расплывается по его лицу.

Девушка уже открывает рот, чтобы выплюнуть из себя клокочущие внутри возмущения, но Райли не даёт ей на это времени. Руки грубо обхватывают за бёдра и бесцеремонно переворачивают на живот. Она тихо вскрикивает от неожиданности, ладони упираются в твёрдое дерево в попытке найти опору. Он не позволяет.

Одной рукой давит между лопаток, прижимая грудь к холодной поверхности, намертво фиксируя на месте. Эмили напрягается. Выгибается, вжимается голой задницей в него, будто зовёт его обратно, чтобы убрать нестерпимую пульсацию в теле.

Второй рукой он расстёгивает свои карго. Шипение молнии режет тишину кабинета, как острый нож. Ткань сползает вниз ровно настолько, насколько нужно, чтобы освободить его. Твёрдого, горячего, готового. Он едва сдерживает собственный стон, когда пальцы невесомо пробегаются по позвоночнику Новак, очерчивая каждый острый позвонок. Ниже и ниже, к изгибу ягодиц и туда, где она всё ещё влажная после его губ. Она крупно вздрагивает, когда он касается набухшего клитора, и приглушённо мычит в стол.

— Пожалуйста, — снова хрипло шепчет Эмили.

Голос как надломленный тростник, полный этой ебучей мольбы, которая бьёт Саймону прямо в грудь неистовым пожаром.

Он смакует.

Её отчаяние.

Её нужда.

Как она ломается под ним.

Каждый. Ёбаный. Раз.

Райли не отвечает.

Вместо этого крепко обхватывает свой член у основания и направляет к ней. Давит медленно. Дразнит. Головка касается. Скользит по ней, собирая горячую влагу. Новак снова выгибается. Пытается податься назад, взять инициативу на себя.

Хера с два.

Рука между лопаток вжимается в тело сильнее. Райли наслаждается этим контролем над ней. Потому что он решает. Всегда.

В этой битве — главный он. Её тело — поле боя, где он устанавливает правила. Где каждый рваный вздох, каждый тихий стон — трофей. Внутри него буря. В нем борются две его ипостаси, которые непрерывно борются в нём каждый раз рядом с ней. Смесь ярости и нежности. Желание разорвать и защитить одновременно.

Моя. Моя. Моя.

Он делает первый толчок. Глубокий. Жёсткий. Заполняющий её полностью. Она сжимается вокруг него. Тесно, горячо. Идеально.

Эмили издаёт стон такой истошно громкий, что он эхом отдаётся в его ушах. Мужчина моментально подаётся вперёд и зажимает ей рот свободной рукой, твёрдо вжимая ладонь в губы, чувствуя под пальцами её горячее дыхание, её попытки вздохнуть.

— Тихо, Новак, — хрипит он ей на ухо с ноткой угрозы и вгрызается зубами в мягкую мочку: несильно, но достаточно, чтобы подчеркнуть свои слова. — Или ты хочешь, чтобы вся база услышала, что я трахаю тебя на своём столе?

Она жалобно, хрипло хныкает ему в кожу.

Но кивает.

И ему этого достаточно.

Движения начинаются сразу. Жёсткие. Ритмичные. Каждый толчок бьёт вглубь, заставляя тело Эмили содрогаться под ним. Стол скрипит и стонет под их весом, под натиском яростных движений Райли.

Он чувствует, как она сжимается вокруг него. Тесно, обжигающе, как раскалённые тиски из бархата и пламени. Пульс бьёт в унисон с его, эхом отдаваясь в венах. Чистый огонь, жгущий изнутри, который выжигает весь этот ебучий день: всю усталость, все отчёты. Остаются только руки, которые впиваются в мягкие бедра, оставляя красные следы от пальцев. И Саймон знает: ей нравится эта грубость. Эта хрупкая грань между болью и удовольствием, где она тает в его руках, словно податливая глина.

Ладонь медленно падает со её рта. Потому что он понимает: стоны от усилий Новак затихают, превращаясь в сдавленные хрипы. Его маленькая победа. Длинные пальцы прочерчивают линию челюсти и двигаются к затылку, ныряя в короткие светлые волосы. Райли сжимает кулак, заставляя голову запрокинуться сильнее, а спину выгнуться в идеальную дугу. Живот девушки слегка отрывается от стола, шея напряжена и уязвима, и он может поклясться, что готов кончить лишь от этого вида.

Она.

На его столе.

Под ним. Рай в аду.

Он ускоряет темп. Вбивается всё глубже, жёстче в горячее влажное тело.

Другая рука отпускает бедро и обвивает талию, подлезая под футболку. Резкий рывок вниз, и ткань спортивного лифчика поднимается вверх, к горлу. Ладонь захватывает мягкую грудь, пальцы сжимают, крутят дразнят сосок, пока Эмили снова не начинает всхлипывать и дрожать каждой клеточкой своего существования.

Саймон наклоняется ближе. Не может отказать себе в удовольствии. Он впивается зубами в тонкую кожу плеча там, где ткань съехала на бок, и оставляет укус, который завтра расцветёт синяком. И судя по тому, как девушка сжимается вокруг него, — она совершенно не против его выходок пещерного человека.

Он чувствует.

Видит.

Слышит.

Хриплые всхлипы. Как она кусает нижнюю губу почти до крови. Как ногти скребут дерево, практически оставляя борозды на лакированной поверхности.

Он толкается ещё быстрее, понимая, что собственный контроль трещит по швам: жар внизу живота жжёт изнутри, импульс отдаёт по всей длине члена.

— Давай. Кончи, — рычит Саймон и сильнее обхватывает волосы Новак, заставляя ещё больше оторваться от стола.

Ладонь с груди скользит ниже, добавляя финальный рывок, который уничтожит Эмили. Указательный палец находит клитор. Давит кругами, безжалостно.

И она взрывается. Тело содрогается в горячих волнах, словно по ней проходит удар тока. Приглушённый крик рвётся из её горла. Негромкий, потому что Новак помнит его указание, но дикий настолько, что вибрация проходит и по нему. И он готов быть уничтожен вместе с ней, потому что она добивает его.

Он вбивается в неё последний раз. Глубоко, до упора. Снова заполняя её собой. Ноги подкашиваются от ощущений, жгущих огнём нервы, пульсирующих в каждом мускуле, и Саймон рычит тихо, низко, чувствуя, как всё вокруг замирает.

Его спасение.

Его проклятие.

Эта ненормальная женщина под ним, которая пробила нахер все его толстые стены.

Лейтенант замирает.

Отпускает волосы Эмили. Пальцы разжимаются медленно, позволяя ей упасть обратно на стол щекой. А сам он утыкается лбом между её всё ещё дрожащих лопаток, упираясь руками в деревянную поверхность по обе от неё стороны.

Их тяжёлые, рваные дыхания смешиваются. Реальность крошит Саймона: холодный воздух кабинета, гул всё ещё работающего монитора, разбросанные на полу бумаги.

Угли внутри тлеют после пожара, и Саймон «Гоуст» Райли снова занимает своё место. Холодный, собранный, с маской. Не на лице — на душе.

Но для неё — только для неё — в этой броне толстая трещина, через которую тонко просачивается нежность. Теплая, как её кожа.

— Я не... я не планировала трахаться, — усмехается хрипло Новак, глотая воздух.

Саймон тихо фыркает и слегка поднимает голову, проводя носом по волосам на её затылке.

— Ты знаешь, что случается, когда мы оказываемся наедине, — бормочет он и мягко касается губами места укуса на плече в тихом «извини».

— Справедливо.

Эмили тихо смеётся, но потом её взгляд скользит в сторону, на часы на столе. Цифры мигают — середина дня, но уже поздно для неё. Она вдруг напрягается под ним, как пружина.

— Чёрт, — шепчет она, пытаясь приподняться на локтях. — Тренировка с рекрутами. Я опоздаю.

Саймон отстраняется медленно. Неохотно. Тут же чувствует привычную пустоту, когда выходит из неё. Он выпрямляется, механически поправляя свои карго. Застёгивает ширинку, стряхивая с себя остатки этого безумия.

Новак спрыгивает со стола следом: ноги дрожат в коленях, но она упрямо поднимает с пола свои джинсы и бельё. Движения резкие, но грациозные. Щёки горят ярким румянцем, пшеничные волосы раскиданы в разные стороны. Такая, блять, красивая.

Лейтенант помогает поправить ей волосы. Машинально. Пальцы проскальзывают сквозь шёлковые пряди, распрямляя их. Слишком нежно в контрасте с грубостью, с которой он держал её минуту назад.

— Я напишу тебе потом, ладно? — быстро тараторит она, вставая на носочки, оставляя быстрый поцелуй на его губах.

Райли кивает. Молча, как всегда, и снова падает в своё кожаное кресло. Тянется к балаклаве, уже растягивая ткань в своих руках.

— Эмили? — одёргивает он девушку уже возле двери.

Новак останавливается. Замирает в проёме, поворачиваясь к нему с уже схваченной ручкой.

Саймон просто смотрит на неё. На эту белую макушку. На начинающий бледнеть румянец. На искусанные в порыве горячего исступления губы. Не просто слова, а что-то большее: благодарность за то, что она здесь, в этом аду, приносит свет, заботу, эту долбаную нормальность.

Спасибо за то, что даришь тепло. За то, что раз за разом врываешься в этот сумасшедший день сурка. За то, что не даёшь сгнить под горой этого дерьма.

За тебя, Новак.

Едва ли Райли может сказать это вслух: мир тут же схлопнется.

— Спасибо за обед, — бормочет он ровным голосом.

Но Эмили знает.

Она улыбается. Так мягко и понимающе. А затем кивает и выскальзывает в коридор. Дверь щёлкает, и кабинет снова становится холодным, пустым. Ебучая могила.

Саймон выдыхает. Окончательно надевает балаклаву, опускает взгляд на разбросанные отчёты. Эти сраные бумаги, которые ждут. Как приговор. Пальцы нехотя листают страницы, глаза режет яркий свет монитора. Но внутри — лёгкость. Как после хорошего выстрела прямо в черепушку между глаз. На пару часов он тонет в этом: отметки, подписи, сортировка.

Через пару часов телефон вибрирует на столе.

Саймон берёт его и смотрит на иконку сообщения на экране.

«Закончила тренировку. Иду к Линн. Она просила зайти, а я никак не могла найти время уже несколько дней».

Он фыркает — тихо, уголок рта дёргается.

Линн, медсестра, та самая, которая запала МакТавишу в душу, как песня, которую ненавидишь, но нонстоп напиваешь. Его собственные слова.

Райли быстро набирает ей ответ.

«Напиши, когда закончишь».

Он возвращается к отчётам.

Проходит полчаса.

Час.

А сообщения от Эмили так и нет.

Саймон хмурится. Тыкает в экран телефона, понимая, что тот разряжен. Он шарит по столу, роется в ящиках в поисках зарядки.

Он тяжело вздыхает, когда понимает, что забыл её в комнате.

Лейтенант встаёт и чувствует, как задеревеневшие мышцы ноют от усталости и сидения в одной позе, но он выходит из офиса и упрямо идёт по коридору. База тихая, но не мёртвая. Живет своей жизнью.

Саймон уже подходит к своей комнате, когда вдруг замирает. Потому что слышит разговор на повышенных тонах из комнаты напротив.

Из комнаты Джонни.

Ему хватает доли секунды.

Голос МакТавиша с привычным шотландским акцентом. И голос Новак. Слишком высокий. Слишком злой. Слишком испуганный.

Райли не думает.

Он даже не стучит, потому что нахуй стук.

Просто толкает дверь, врываясь внутрь...

***

Эмили выходит из кабинета Гоуста и идёт по коридору, стараясь привести дыхание в порядок.

Воздух кажется гуще обычного, будто пропитан всем тем, что происходило за дверью пару минут назад. Будто всё это залезло ей под кожу и разъедает ядом изнутри. Сердце стучит в висках, ладони чуть подрагивают, а кожа на лице пылает огнём. Она пару раз проводит пальцами по щекам, словно пытается стереть с них злополучный румянец. Но тщетно.

Ты должна собраться, Новак.

Вернуться в рабочий ритм, выровнять шаг, сделать вид, что всё под контролем. Потому что здесь, на базе, каждый взгляд цепляется за малейшую неуверенность, особенно когда ты не мужчина в форме, а женщина, которая командует теми, кто привык подчиняться голосам пожёстче.

Голосам, похожими на голос её лейтенанта.

Тренировка с рекрутами проходит ровно, без эксцессов.

Она гоняет их по стандартной, усиленно составленной программе, и тело работает, как отлаженный механизм. Голос срывается на командный тон, ладони сжимают секундомер, взгляд оценивает каждый рывок, каждое запоздалое движение.

Всё привычно, всё под контролем.

Она даже привыкает к этому.

Эти ребята уже не такие зелёные, как в первый день.

Взгляд у них посуровел. Навыки повысились. Некоторые из них — из группы Гоуста. Тех, кого он обычно ведёт сам. Они долго привыкали к смене инструктора: вместо взрослого мужчины, способного уничтожить одним лишь взглядом, — она. Но выбора у них особо не было, потому что теперь он по уши в отчётах, и часть нагрузки легла на неё.

И на Соупа.

Никто из них не бездельничает из-за сложившейся ситуации, и Эмили это прекрасно знает.

База живёт в режиме выживания: днём — работа, ночью — чаще всего те же лица, только под другим освещением.

Она чувствует, как под конец тренировки мышцы отзываются болью, а пот крупными каплями скатывается по шее под ворот футболки. Но это хорошая боль, настоящая, живая. Не та, что в голове у Саймона и Прайса от бесконечных сводок и цифр.

К тому моменту, как солнце садится за бетонные корпуса, спортивный зал пустеет. Рекруты разбредаются. Кто в столовую, кто на дежурство, кто в казармы. Эмили остаётся на мгновение стоять посреди площадки, слушая, как всё стихает.

Мир наконец делает вдох.

И она вместе с ним.

Она достаёт телефон из кармана, экран вспыхивает, и пальцы сами начинают набирать сообщение. Как она и обещала.

«Закончила тренировку. Иду к Линн. Она просила зайти, а я никак не могла найти время уже несколько дней».

Сообщение уходит.

Через минуту приходит ответ.

«Напиши, когда закончишь».

Просто.

Чётко.

Как всегда.

Эмили едва заметно улыбается. Устало, но по-настоящему. Потому что это просто... Саймон. Который заботится своим особым путём.

Она убирает телефон в карман и, в последний раз проверяя спортивный зал, направляется к медицинскому крылу.

Коридоры базы к вечеру практически пустеют. Воздух пахнет раскалённым железом, пылью и чем-то успокаивающим: тем, что почти что стало домашним.

Шаги эхом отдаются под потолком, пока она шагает по бетонному полу.

С каждым поворотом запах антисептика бьёт в нос всё сильнее, а бетон сменяется выбеленной плиткой. Раздвижные двери, несколько поворотов налево через извилистые лабиринты, и вот впереди уже виднеется дверь в кабинет Линн.

Эмили заходит внутрь, и медсестра тут же выпрямляется за столом, будто её кто-то дёрнул вверх за тонкую невидимую ниточку.

Сержант закрывает за собой дверь, но не двигается. Спина вжимается в холодную поверхность, ладонь всё ещё на ручке. Что-то в воздухе сразу не так.

Она чувствует.

Что-то не так именно в выражение лица Линн.

Напряжённое, настороженное, как у человека, который вот-вот скажет то, чего охренеть как не хочет.

Медсестра нервно поправляет русые волосы, пряди выскальзывают из тугой заколки на затылке. Снимает очки в тонкой оправе и прячет их в нагрудный карман накрахмаленного халата.

И это чёртово движение будто ударяет по Новак ментально ещё сильнее.

Голубые глаза странно блестят.

Не от флуоресцентного света, а от внутреннего беспокойства. Они бегают по лицу Эмили, будто ищут, как начать разговор, который невозможно начать правильно.

— Садись, — наконец говорит Линн, указывая на стул напротив.

Эмили нехотя отрывается от двери и садится. Колени упираются в край стола, пальцы скрещиваются в замок на внезапно начинающих заходиться дрожью коленях.

Она смотрит прямо.

В упор.

— Мне не нравится твой тон. Вообще, — говорит ровно, несмотря на то, что внутри всё дрожит. — У меня что-то серьёзное? ВИЧ?

Слова выходят слишком резко, но сержант не пытается их смягчить.

В голове автоматически всплывает всё, что может пойти не так на миссии: кровь, порезы, случайные уколы иглой, грязные шприцы в притонах, где они толпами выкашивают наркоторговцев.

Да, заразиться можно легко.

До абсурда легко.

— Нет, послушай... — начинает Линн, но сержант перебивает, не выдерживая паузы.

— Рак?

— Эмили, стой... — Голос медсестры мягкий, но в нём уже слышится тревога, потому что догадки становятся всё более безумными.

— Если я умираю, так и скажи, — бросает Новак.

— Эмили, — Линн обрывает её, резко, но без крика.

Делает вдох, короткий, как перед прыжком.

Или перед тем, как сердце Новак встанет в груди.

— Ты беременна.

Тишина падает мгновенно.

Гул вентиляции вдруг становится слишком громким. И кровь льёт в ушах слишком громко.

Эмили сидит неподвижно. Пальцы всё так же сцеплены в крепкий замок, только теперь кожа на костяшках белеет.

Она находится в какой-то нелепой прострации.

Просто смотрит на Линн, не веря.

Как будто вдруг девушка перед ней начала говорить на незнакомом ей языке.

— Как я могу быть... — Вопрос застревает где-то в горле.

Эмили не может выдавить это слово.

Будто если скажет вслух, всё на самом деле станет реальным.

— Почему ты мне не сказала?

— Я пыталась. — Линн сразу поднимает взгляд на сержанта.

Голос мягкий, но в нём проскальзывает оборонительная нотка, которая заставляет мышцы плеч Новак натянуться под кожей ещё сильнее.

— Ты была занята. Постоянно. Я же писала тебе несколько дней с просьбой зайти. Даже передавала через Соупа.

— Надо было из-под земли меня достать... — почти срывается Эмили.

— Я не хотела говорить тебе в коридоре, — спокойно отвечает Линн, словно она привыкла к бурной реакции солдат на новости, которые выходят за рамки их же ожиданий. — Не всё можно сказать на бегу, Эм. Тем более это.

Сержант резко встаёт.

Стул глухо скрипит по полу.

Начинает мерить кабинет шагами, рассчитывая, что движение поможет вернуть контроль. Ладони сцепляются, пальцы хрустят, когда она начинает выворачивать их в разные стороны.

— Но я на таблетках, — выдыхает она, оборачиваясь.

В голосе злость.

Не на Линн, а на саму идиотскую ситуацию.

— Это не стопроцентная защита, — отвечает медсестра и смотрит на Новак своими голубыми глазами, начиная считывать анамнез. — Ты пропускала приём?

— Нет! — отрезает Эмили слишком быстро.

Линн чуть прищуривается, прогоняя в своей голове варианты.

— Принимала с антибиотиками? — спрашивает осторожно. — Некоторые снижают действие. Или, может, травяные препараты? Что-то для сна, для желудка?

— Нет! — снова.

— Было отравление? — продолжает Линн. — Рвота, диарея? Таблетка просто могла не усвоиться.

— Нет, — а затем тихо, сдавленно. — Блять...

Мозг судорожно листает последние месяцы.

И вдруг — озарение.

Вспышка памяти.

Эта чёртова миссия.

Проклятая страна на юге Азии.

Жаркая, пыльная, насквозь пропитанная запахом дешёвого бензина и пота. Они работали с местными, по линии наркокартелей, которых там больше, чем продуктовых магазинов.

Она помнит эту вонючую реку. Мутную, вязкую, с радужной плёнкой химикатов на поверхности. Газ тогда сказал, что пахнет так, будто кто-то варил дерьмо на костре.

И они всё равно туда полезли.

Потому что либо сдохнуть, либо переплыть.

Соуп с криком прыгнул первым, потом Прайс, потом Гоуст, потом Новак.

И все хлебнули этой воды.

Все.

А потом — ночь.

Рвота, температура, все бледные, злые, потные.

Прайс шутил, что их дружба проверена самым надёжным способом. Сраной кишечной катастрофой.

Эмили стоит посреди кабинета, уставившись куда-то в пол.

Становится понятно.

Слишком, блять, понятно.

Линн понимает всё без слов.

Едва Эмили замирает, взгляд становится расфокусированным и сосредоточенным на одной точке. И этого хватает.

Не нужно спрашивать. Не нужно уточнять. Всё видно по эмоциям на лице: догадка попала в точку.

— После сильного пищевого отравления, — тихо начинает Линн, чуть наклоняясь вперёд, — организм теряет способность усваивать препараты. Таблетка, если ты приняла её тогда, просто не подействовала.

Эмили моргает несколько раз.

Ей кажется, что слова звучат как сквозь воду. Глухо. Не доходят до сознания вообще, как ни пытайся разложить буквы на слоги.

Медсестра продолжает уже увереннее.

— В течение недели после этого препарат работает нестабильно. Гормональный фон сбивается, и защита становится ненадёжной. В этот период требуется дополнительная контрацепция.

Эмили морщит лоб, взгляд пустеет.

Все эти медицинские слова звучат слишком чуждо, слишком безжизненно для того, что они на самом деле значат.

Линн останавливается, вздыхает и смотрит прямо на неё.

— Проще говоря, — произносит она чуть более мягко, — таблетка просто не сработала. Организм выкинул её вместе со всем остальным. И неделю после этого ты была без защиты.

Слова падают между ними тяжело, с глухим звуком.

Эмили опускается обратно на стул, когда сил стоять не остаётся вовсе. Мир становится вязким, медленным, как перед мощным взрывом.

Мозг лихорадочно ищет логику, любую зацепку, чтобы отбросить реальность.

Но мысли всё равно возвращаются к одному имени.

Саймон.

И ей внезапно начинает пахнуть ебучим армагеддоном.

Он не из тех, кто говорит о будущем. Так же, как и о прошлом. Она до сих пор не знает, что с ним произошло в детстве, из-за чего он стал таким.

Но Новак знает одно. Для него отношения уже шаг в пропасть, и то, что он пустил её хоть чуть-чуть ближе, само по себе почти чудо.

Он не хочет семьи в её традиционном понимании. Не хочет детей. Не хочет тянуть за собой живых, потому что сам считает себя наполовину мёртвым.

Он может спать рядом, молчать, касаться, заботиться в своём собственном стиле. Но стоит заговорить о чём-то большем, и всё рушится, подобно карточному домику, на который дунули посильнее.

И теперь это.

Нечто, что он не выбирал.

Что они оба не выбирали.

Она даже не уверена, что он способен вынести одно это слово — «ребёнок» — без того, чтобы внутри не защёлкнулся замок. В который раз.

Линн, когда видит, что Новак застыла в своём лимбе, открывает ящик, достаёт тонкую папку, аккуратно вытаскивает оттуда листок с анализами сержанта.

Русые волосы падают на лицо, и она отрывисто заправляет выпавшую прядь за ухо.

— По ХГЧ пять, может, шесть недель, — говорит она ровно.

Эмили поднимает голову.

— Но... — выдыхает она, пытаясь собрать хаотичный клубок в голове во что-то менее сумбурное. — Но у меня нет никаких симптомов. Никаких. Я бы почувствовала. Меня тошнило пару раз, но я уверена, что не из-за этого.

Линн кивает, не споря.

— На ранних сроках часто ничего нет. Особенно у тех, кто живёт на адреналине. У тебя постоянные физические нагрузки, недосып, кофе вместо воды. Организм адаптировался к стрессу. Он не подаёт сигналов, пока не начнёт по-настоящему ломаться.

Голос медсестры мягкий, но за ним чувствуется твёрдость. Опыт или даже привычка говорить о сложных вещах без паники.

— Иногда тело просто не успевает донести новости до головы, — добавляет она после короткой паузы.

Эмили опускает взгляд на листок.

На белой бумаге чёрные цифры, даты, анализы. Всё выглядит так обыденно, что от этого становится только страшнее.

Она чувствует, как кровь шумит в ушах, а сердце бьётся в горле.

Пять-шесть недель. Пять-шесть недель. Пять-шесть недель.

В голове крутится это число, как испорченная пластинка.

Эмили не спрашивает у Линн, что ей теперь делать.

Потому что вариантов, по сути, всего два.

И оба одинаково хуёвые в своей степени.

Она просто встаёт со стула, чувствуя, как мышцы откликаются с опозданием, будто тело стало тяжелее, чем несколько минут назад. Листок с анализами слишком громко шуршит в руке и бьёт по ушам.

— Спасибо, — произносит она, и голос звучит непривычно глухо, словно принадлежит кому-то другому.

Она уже поворачивается к двери, когда за спиной раздаётся голос Линн.

— Я могу не записывать это в твоё личное дело, — тихо, почти шёпотом. — Пока что. Пока ты не решишь, что будешь делать.

Эмили замирает. Пальцы сжимаются крепче, бумага под ладонью мнётся, оставляя мягкие заломы.

Эта фраза — не просто предложение.

Это спасательный круг, протянутый в сторону, где никого не должно быть. Где не должно быть её.

В армии такие вещи не делают.

Вообще.

Но Линн всё равно предлагает.

Эмили поднимает взгляд.

Линн сидит всё так же спокойно. Руки снова тянутся к очкам, голубые глаза ровные, но в них сквозит тревога, почти человеческая. Не служебная.

Эмили кивает.

— Спасибо, — повторяет она почти шёпотом.

И теперь это звучит иначе. Потому что в эти три слога она вкладывает всю благодарность, которую не выразить никаким количеством слов.

Она выходит в коридор, прикрывает дверь за собой, и тишина коридора накрывает мгновенно.

Запах антисептика тянется следом, растворяясь в прохладном воздухе.

Шаги гулко отдаются по кафельному полу, а каждый удар кроссовка чуть не попадает в ритм собственного пульса.

Она не идёт к себе.

Там слишком тихо. Слишком пусто. Новак боится, что задохнётся в этом беспокойном пузыре в одиночестве и накрутит себя до такой степени, что тут же загнётся.

Не идёт и к Саймону.

Не может. Не сейчас.

Не знает, как смотреть ему в глаза, не знает, что скажет, если он спросит, что с ней.

А он спросит.

Потому что всегда всё видит.

Так что она идёт туда, где проще.

Она идёт к Джонни.

Коридоры вечерней базы почти пусты, редкие силуэты мелькают за углами, где-то хлопают двери.

Перед дверью Соупа она останавливается. Стучит один раз. Со злостью.

Из-за двери лениво доносится приглушённое:

— Кто там?

Она рвано выдыхает через нос.

Глаза закатываются, и прежде чем он успевает ответить, она дёргает ручку вниз и влетает внутрь.

— Иисус Христос! — выдыхает раздражённо, захлопывая за собой дверь.

Джонни уже открывает рот, чтобы отстреляться в ответ едкой шуткой в их стиле. С привычной ухмылкой, с тем самым вечным шутливым оттенком, что обычно выручает их обоих в любых самых дерьмовых ситуациях.

Но на этот раз не выходит.

Он видит её лицо. И всё мгновенно меняется.

Не злость. Не усталость.

Что-то другое.

Слишком непонятное, чтобы назвать.

Глаза девушки красные. Не от слёз, а от напряжения, которое проходит невидимой тонкой нитью по всему её телу. Потому что она держится из последних сил.

Он медленно выпрямляется.

— Эм... — Голос у МакТавиша непривычно тихий, неуверенный. — Что случилось?

Новак не отвечает.

Просто подходит ближе. Сжимает в руке листок побелевшими пальцами, и в следующую секунду она просто пихает ему этот бумажный ком в грудь.

Без слов. Без объяснений.

Он машинально ловит, разворачивает.

Цифры, буквы, чёрные строки на белом фоне. Непонятные, сухие: девушка видит это по густым нахмуренным бровям сержанта. Но смысл догоняет его почти сразу.

Мозг, привыкший к картам, координатам, приказам, вдруг цепляется за одно слово.

Бам.

Как будто весь воздух разом вылетает из комнаты.

Он медленно поднимает глаза на Эмили.

А она стоит, будто выжженная изнутри.

Никакой реакции.

Только ровное дыхание. Тяжёлое и медленное.

Это больше не про усталость. А про то, что она и вовсе забыла, как, блять, дышать.

Джонни моргает.

Кидает взгляд на бумагу. Снова на неё. Потом обратно.

Рот приоткрывается, но слова так и не слетают с губ.

И Эмили даже бы засмеялась, если бы ситуация позволяла, потому что это странно. МакТавиш — тот самый человек, которому всегда есть что сказать. Даже когда сраные пули свистят над головой.

— Чёрт, — выдыхает Соуп наконец.

Он мнёт бумагу пальцами, потом сразу же пытается расправить. Машинально, будто можно разгладить этим лёгким движением реальность, если сделать это достаточно аккуратно.

Едва ли.

Мир сужается до них двоих. До этой комнаты. До бумажной бомбы в руках сержанта.

Он медленно кладёт листок на прикроватную тумбочку, не сводя с неё глаз.

Взгляд такой растерянный, что Новак почти что начинает жалеть, что пришла к нему с этой... новостью. Потому что чем он может ей помочь, а?

Джонни, наконец, выдыхает.

Гладит ладонями колени и втягивает воздух через сжатые зубы. Пытается вернуть себе хоть какую-то опору, хоть какой-то порядок в мысли. Раз она не может.

— Не делай из этого трагедию, — говорит после короткой паузы. — Это же... хорошо. Ведь да?

Эмили фыркает.

Джонни, мать его, МакТавиш.

Он не понимает.

Конечно, не понимает.

Соуп всегда был из тех, кто умеет видеть свет, даже если весь мир по уши тонет в грязи и говне.

Он любит детей.

Обожает свою младшую сестру. Ведь Эмили видит, когда он рассказывает о ней, как у него в глазах мелькает то самое тепло, которое появляется только тогда, когда ты любишь и ценишь по-настоящему. А когда он показывает видео со своим племянником... МакТавиш из закалённого солдата превращается в улыбающегося придурка, готового вытерпеть всё что угодно, лишь бы услышать заветное «дядя Джонни».

И когда-то, вечером после одной операции, Джонни, когда они сидели в комнате отдыха с бутылкой виски, мимолётом кинул ей, что хочет семью.

Настоящую.

Что-то родное, живое. То, ради чего он готов бросить службу.

В отличие от Саймона.

Джонни. Не. Понимает.

— Родишь. Будете воспитывать с Саймоном. В чём проблема? — давит он, пытаясь убедить нелепыми картинками в своей голове не только себя, но и её. — Это всего лишь ребёнок, не конец света.

— Джонни, это конец света, — срывается Эмили. — Тебе по пунктам перечислить, в чём проблема?

Голос хрипнет, ломается.

То ли от страха, то ли от безысходности.

— Это просто...

Слова обрываются на полуслове.

Воздух выбивает их лёгких.

Потому что дверь за её спиной резко открывается.

Она не поворачивается.

Не нужно.

По голубым глазам Соупа — расширившимся, застывшим, потерявшим фокус — Новак понимает, кто стоит за её спиной.

Это почти как до омерзения клишированная сцена из идиотских и предсказуемых фильмов, где герой чувствует спиной, что за ним именно тот, кого он сейчас меньше всего хочет видеть.

Мир будто проваливается в чёрную дыру на пару секунд.

Саймон.

Он стоит в дверях.

Соуп, чувствуя, как воздух густеет между ними, пытается пошутить.

— Охуеть вы оба одинаковые. Входить в чужую комнату без разрешения — дурной тон.

Но голос у него глухой, без обычной лёгкости.

Шутка повисает в воздухе дамокловым мечом.

Тишина.

Тяжёлая, тягучая, как воздух перед готовой взорваться бурей.

И Эмили впервые за весь день не знает, что страшнее: то, что она беременна, или то, что в итоге ей придётся рассказать об этом своему лейтенанту.

— Что происходит? — Голос Саймона раздаётся из-за спины.

Ровный, тихий, без намёка на раздражение.

Но именно этот тон пробирает до костей.

Потому что это не просто вопрос.

Это вопрос, ловко завёрнутый в чёртов приказ.

Ни Эмили, ни Джонни не отвечают.

Девушка чувствует, как её собственное дыхание становится громче, словно она стоит на дне океана, а в ушах несколько сотен кубов солёной воды.

МакТавиш смотрит то на неё, то на Саймона, и впервые за долгое время его глаза не смеются.

И вот.

Она делает ошибку.

Взгляд Новак чисто случайно и неконтролируемо падает на листок с анализами, всё ещё лежащий на тумбочке. Кусок бумаги, который теперь кажется ей гранатой с выдернутой чекой.

Но Саймон тоже это видит.

Конечно, блять, он видит.

Достаточно одного движения глаз.

Он уже делает шаг.

Потом второй.

Он движется небыстро, но в этом спокойствии есть что-то угрожающее, тяжёлое. Так он двигается на поле боя: бесшумная, но летальная тень, которую если увидишь — будет поздно.

Эмили на автопилоте отступает с траектории его пути, пятясь спиной ближе к стене. Чёртова трусиха.

И прежде чем Райли успевает подойти, Соуп тоже двигается.

Он видит, куда тот смотрит, и реагирует первым. Сержант ничего не говорит. Просто вскакивает на ноги с кровати и хватает лист, поднимая его с поверхности, и прячет за спиной. Качает головой, будто безмолвное: «Не надо».

Саймон останавливается.

Взгляд — жидкая сталь, способная расплавить всё вокруг до серой трухи.

Он не повышает голос, не двигается, просто говорит:

— Дай сюда.

— Думаю, тебе лучше... — спокойно начинает Джонни, но Саймон перебивает.

Негромко, но так, что воздух будто рвётся пополам.

— Дай. Сюда. Или отрежу тебе руку.

Эмили крупно вздрагивает.

Не от самой угрозы. А от того, как он это сказал.

Без перехода. Без эмоций. Просто факт.

Как будто действительно может.

И, боже, Новак знает — он реально может.

Джонни на секунду застывает. Потом тихо выдыхает, в проигрыше расслабляя плечи, и протягивает листок.

Райли выдёргивает его одним движением. Негрубо, просто быстро, словно не может позволить себе ни секунды паузы.

Он опускает взгляд.

Глаза бегут по строчкам, и Эмили видит, как под тканью балаклавы двигается челюсть. Как и всегда, когда он сдерживается. Сдерживает слова, действия, эмоции.

Себя.

Он читает быстро, выхватывая нужное. И он находит то, что ищет. Чёрным по белому, как чёткий вердикт.

Кулак сжимается, бумага трещит, превращаясь в комок.

Эмили ловит себя на том, что снова делает шаг назад, когда этот хруст проходит как лезвие по её нервам.

Она хочет что-то сказать. Не знает что, но хочет. И не может: дыхание сбивается, язык словно не слушается и распухает где-то во рту, мешая говорить.

Лейтенант поднимает голову: карие глаза вжигаются в неё через прорези для глаз в чёрной ткани. И всё. Этого достаточно, чтобы понять. Вот она. Та самая грань, которую он только что мысленно перешёл, перестав себя ограничивать.

Он двигается.

Быстро, резко, как волна, которая рушится без предупреждения и смывает всё без остатка на своём пути.

Мужчина проходит через всю комнату, хватает Новак за запястье и тянет к двери.

— Саймон, — безрезультатно зовёт Соуп.

Он не оборачивается.

Дверь распахивается так резко, что ударяется о стену с глухим грохотом.

Он толкает Эмили вперёд, заставляя идти. Не даёт ей времени ни на протесты, ни на оправдания.

Она пытается вырвать руку, но его хватка становится только крепче.

Дверь хлопает, коридор мелькает перед глазами, и, прежде чем она успевает вдохнуть, он уже заталкивает её в свою комнату напротив.

Щелчок замка звучит как выстрел.

Воздух между ними густеет чёрным облаком, который вот-вот поглотит их и выплюнет обратно. Если повезёт.

Эмили поворачивается к нему лицом. Поднимает глаза, кусает губы, чувствуя, как предательски дрожит нижняя челюсть.

— Саймон, прости, — едва слышно шепчет она.

Она не знает, за что именно извиняется. За то, что первым делом пошла к Соупу, а не к нему? За то, что не подумала? За то, что всё вообще вышло вот так?

Будто она виновата.

Он стоит напротив. Спина к двери. Плечи напряжены. Дыхание тяжёлое.

— Как так вышло? — Голос тихий, ровный, почти бесстрастный.

Но она его знает.

Охуеть как знает. Эта ровность маскирует плотную злость, которая раскаляет обстановку ещё сильнее.

— Ты же на таблетках.

Она моргает, не сразу может выговорить хоть что-то.

— Линн сказала, что это из-за того отравления, — выдыхает наконец объяснение Эмили. — После той миссии. Когда мы все отравились. Таблетка не усвоилась, организм выкинул её. Потом неделю нужно было использовать дополнительную защиту. Я забыла об этом.

Она говорит быстро.

Слишком быстро.

Саймон слушает, не перебивая.

Когда она замолкает, он кивает. Коротко. Для галочки.

— Удобно, — произносит Райли сухо.

Эмили моргает. В груди поднимается волна. Горячая, сырая, как глоток воздуха, раскалённого после дождя. Потому что да — она, чёрт возьми, злится.

— Ты серьёзно? — Голос девушки дрожит от возмущения. — Думаешь, я специально?

Он не отвечает.

Просто смотрит.

Молчит.

И это молчание сводит с ума сильнее, чем любой его крик. Эмили сжимает руки в кулаки, делает упрямый шаг к нему.

— Знаешь что, — говорит она почти со смешком, горьким и хриплым, и задирает голову, глядя ему прямо в глаза, — я, блять, не в курсе, как так вышло. Не знаю, окей? Но на заметку: когда люди трахаются столько, сколько трахаемся мы, подобное иногда случается.

Она рвано выдыхает, голос ломается на последнем слове. Пальцы нервозно проводят по светлым волосам в глупой попытке вернуть себе самообладание, когда она отводит лицо в сторону.

Саймон выглядит так, как будто не слышит, что она говорит. Или просто не хочет слышать.

Снова поднимает взгляд. Не боится его. Просто смотрит, потому что эти несколько секунд всё, что у неё осталось. Осталось у них.

— Я понимаю, что ты не в восторге, — говорит с нажимом, наконец выравнивая дыхание. — Я тоже. Я знаю, что сейчас не время. Знаю, что у нас дерьмовая работа, постоянные риски. Что мы не знаем, где проснёмся завтра и проснёмся ли вообще. Но, Саймон...

Она делает ещё один шаг ближе, не отводя глаз.

— Это же наш... ребёнок. Мы можем хотя бы попытаться.

Райли сперва не отвечает.

Секунда.

Другая.

И вдруг — разверзается ад.

— Попытаться? — огрызается он, голос становится жёстким. — В чём, Эмили? В нормальной жизни?

Он тоже делает шаг вперёд так, что их тела практически соприкасаются и искрят в электрическом разряде от близости.

— Себя слышишь? У нас нет завтра. Ни у меня, ни у тебя. Мы не пара из ебучих фильмов, которая покупает дом с белым забором, заводит детей и учит их кататься на велосипедах по воскресеньям. Мы — мясо. Мы живём, пока нас не порвут на куски.

Он бросает взгляд в сторону. Пытается выдохнуть и вернуть хотя бы видимость самообладания, но только сильнее сжимает кулаки по своим бокам.

— Ребёнок, — произносит глухо, с тяжёлым смешком. — Ты правда думаешь, что я... мы способны на это? Что мы можем быть... родителями?

Он поднимает глаза.

Злость в шоколадных омутах выгорает до пепла. Остаётся только мертвенный холод. Остается только Гоуст.

Не Саймон.

— Я даже нормальным человеком быть не умею, Эмили.

Эти слова падают тяжело, как что-то невозвратное.

Она делает шаг назад. Не от страха. От боли.

Он продолжает, уже почти срываясь, будто что-то внутри окончательно ломается, выплёскивая все его внутренности наружу.

— Поэтому если хочешь что-то спасти — избавься от этого, пока не поздно.

Тишина после этих слов падает осколками стекла.

Новак кажется, будто её ударили. Не физически. Морально, прямо внутрь. В душу. И тогда где-то в глубине груди что-то ломается.

Эмили морщится. Потому что его слова дёргают оголённый нерв. Её дыхание сбивается, и вместо ответа она просто резко разворачивается к шкафу. Тот самый, что давно стал общим, потому что её комната превратилась в склад их общего лишнего барахла, и она полностью переехала к нему.

Она рывком открывает дверцу, достаёт с верхней полки сумку. Бросает её на пол и опускается на корточки. Руки дрожат, но двигаются быстро, с той механической точностью, когда эмоции уже не помогают. Только действие. Она хватает всё подряд, что может потребоваться на первое время, но практически не смотрит, что именно. Главное — двигаться. Потому что если остановиться, всё навалится снежной лавиной, которая, несомненно, похоронит её под собой.

Лейтенант стоит позади.

Голос раздаётся спустя несколько секунд. Сухой, обрубленный, почти без интонации.

— Что ты делаешь?

Эмили не отвлекается, но отвечает.

— Не собираюсь делать это здесь, — произносит она глухо, закидывая в сумку очередную вещь. — Всё быстро разлетится по базе. Ещё не успею выйти из медкрыла, как об этом будут знать в оружейной. А мне нахер это не сдалось.

Она застёгивает молнию.

— Когда вернёшься? — спрашивает он после короткой паузы сквозь зубы.

На этот раз настаёт её очередь молчать. Не потому что Новак не хочет ему отвечать. А потому что не знает, что ему ответить.

Шум молнии и её дыхание заполняют всё пространство.

И этого молчания оказывается для него слишком много.

Саймон двигается.

Рука отрывисто срывается в сторону. Удар об дерево глухой, короткий, но такой силы, что шкаф дрожит, а боковая стенка трескается, будто рассечённая топором.

Эмили вздрагивает, но не оборачивается.

Он стоит секунду, а потом разворачивается и уходит, хлопая дверью с невозможной силой. Точка.

Комната замирает, когда эхо от удара рассеивается.

Эмили не плачет.

Не кричит.

Только дышит неровно, тяжело, словно она пробежала ебучий марафон. Её руки двигаются по инерции, складывая последние вещи. Она выпрямляется, накидывает кожаную куртку поверх футболки.

Затем поднимает сумку, бросает взгляд на трещину в шкафу — тонкую, тёмную, как шрам.

И уходит.

Быстро, не оглядываясь, чтобы вдруг не совершить ошибку и не передумать.

Коридор встречает её тишиной.

За поворотом — двери, лестница, и дальше улица, где уже темно, а дневная жара уступила место приятной прохладе.

Эмили выдыхает, сжимает лямку сумки и просто идёт вперёд.

Без плана, без направления, только с одним желанием, бьющим в голове набатом.

Чтобы этот чёртов день закончился.

Девушка слегка замедляется.

Тёплый ветер задевает край куртки, заставляя ткань шуршать в тишине. Она оглядывается. Вокруг никого. Только редкие огни вдоль бетонных стен.

Где-то вдалеке, возле ангара, несколько хамви медленно катаются по площадке, перегоняя оружие из склада в склад. Сквозь туман от выхлопов тянется мутный свет фар, дрожащий, как пламя. Всё остальное — сплошная ночь.

Она достаёт телефон из кармана джинсов.

Экран ослепляет резким белым светом. Пальцы чуть дрожат, но память работает на автомате, когда она заходит в контакты и тыкает на имя Кейт.

— Эмили? — Голос Ласвелл звучит немного устало, но без тени раздражения.

— Кейт, мне нужна помощь, — произносит Новак и прочищает горло, стараясь убрать идиотскую дрожь из голоса.

Эмили теребит пальцами подвеску на шее. Пулю. Ту самую, что подарил Саймон на Рождество. Глупый, тяжёлый талисман, холодный на ощупь, но сейчас он почему-то раскаляется, жжёт кожу огнём даже сквозь ткань футболки.

Она сжимает её сильнее. Попытка найти за что зацепиться в этом хаусе, но вместо этого она чувствует, как металл словно только сильнее давит на грудь изнутри.

— Что-то случилось? — осторожно спрашивает Кейт.

Новак выдыхает.

— Расскажу при встрече. Могу прилететь к тебе? — Слова даются с трудом.

На том конце повисает удивлённая пауза.

Кейт редко теряет самообладание, но сейчас это слышно: лёгкий вдох, тень сомнения в голосе.

— Ты... хочешь прилететь в Вашингтон? Сегодня?

— Да, — коротко отвечает Эмили. — Сегодня. Первым рейсом из Мехико.

Кейт снова замолкает, переваривая.

И потом до сержанта доносится тот самый выдох, в котором слышится решение.

— Хорошо. Напиши, как приземлишься. Я отправлю за тобой машину.

Просто.

Без расспросов.

Кейт, как и всегда, не тратит слов зря.

Наверное, поэтому Эмили испытывает к ней такую странную, тихую благодарность. Потому что не нужно ничего объяснять, по крайней мере сейчас.

— Спасибо, — тихо говорит она и обрывает звонок, пока голос окончательно не сорвался.

Экран гаснет.

Темнота вновь обступает девушку, когда она прячет телефон в карман.

Шаги звучат громче, чем должны, когда она направляется к стоянке.

Там, среди рядов припаркованных машин, стоит одна из тех, что сто сорок первые используют для личных выездов. Чёрный джип с чуть помятым капотом и запахом бензина, который въелся в сиденья. И с ключами, которые привычно лежат в бардачке.

Новак хватается за ручку двери.

Пластик ещё хранит в себе остаток дневного жара.

И вдруг — шаги за спиной.

Она напрягается, а потом сразу расслабляется, когда слышит, как кто-то зовёт её по имени.

— Эм, подожди.

Она оборачивается.

Джонни стоит чуть поодаль. Руки в карманах джинсов, лицо усталое, но голубые глаза внимательные. И серьёзные. Непривычно серьёзные, особенно вне миссий.

— Уезжаешь, — говорит он тихо.

И это не вопрос.

— Ты слышал, — произносит она наконец, глядя куда-то в сторону мимо него.

Стены на базе слишком тонкие.

Новак знает.

— Да, — кивает он и перетаптывается с ноги на ногу, будто решаясь задать волнующий его вопрос. — Ты реально хочешь от него избавиться?

Она смотрит вниз. На бетон, на следы от шин, на тень от своей сумки, растянутую под ногами. Куда угодно, только не на него.

Пальцы сильнее сжимают лямку, как единственное, за что можно держаться.

Слова не идут.

А потом поднимается внезапная волна.

Не резкая, а тяжёлая, как расплавленная ртуть. Горячие слёзы подкатывают к глазам, прорываются прозрачным наводнением сквозь усталость. Текут по щекам мокрыми обжигающими дорожками, пока плечи нещадно начинают дрожать.

Без звука, без всхлипов.

Просто тело, наконец, сдаёт.

И сдаётся она.

Джонни подступает ближе и, не говоря ни слова, обнимает её.

Крепко, как и всегда.

Она не сопротивляется. Не может. Да и не хочет.

Голова опускается ему на грудь, дыхание сбивается, и всё, что ещё держалось внутри, рушится.

Она знала, что рано или поздно сломается. Просто не думала, что именно в его объятиях.

И от этого охуеть как больно.

Потому что ей это нужно.

Прикосновение. Поддержка. Тёплое человеческое «я рядом».

Но нужно не от него.

От другого.

Джонни молчит какое-то время, потом наклоняется ближе, говорит почти шёпотом, у самого уха.

— Не делай этого, Эм. Это неправильно.

Его голос мягкий, но в нём чувствуется тревога.

Почти мольба.

— Я не знаю, просто... — Голос Эмили дрожит, а слова невидимыми острыми лезвиями царапают горло изнутри.

Она пытается объяснить всё сразу. Отчаяние, страх, боль, желание убежать и одновременно остаться, но выходит совсем другое. То, что успокоит.

И его, и её.

— Поэтому мне и нужно уехать. Подумать. И решить. Не здесь и одной.

Девушка отстраняется от Соупа, выдавливает из себя улыбку. Вымученную, но искреннюю настолько, насколько может. Слёзы всё ещё оставляют солёные следы на коже, и она вытирает их тыльной стороной ладони, стирая сам неприятный факт, что они вообще были.

— И куда ты поедешь?

— В Вашингтон. К Кейт, — отвечает она, чуть поднимая взгляд.

Джонни тяжело выдыхает. Плечи слегка расслабляются, будто с них сползает неподъёмный груз, но протестовать он не пытается. Потому что это явно лучше того, что успело напридумывать его сознание.

— Набери, как приземлишься, окей?

— Конечно.

Они оба замолкают.

Пауза между ними тянется, но уже не неловкая. Тихая. Как будто слова закончились, и остались только измученные произошедшим взгляды.

Всё вокруг остается прежним. Те же ангары, запах масла, далекий звук мотора, но вдруг это всё начинает казаться чужим, как будто место, где она жила, уже перестало принадлежать ей.

— Так это прощание? — спрашивает Джонни, и в голосе слышится усталость.

Эмили качает головой, уголок губ поднимается чуть выше.

— Не драматизируй, — отвечает она.

Он улыбается в ответ, без веселья, просто чтобы поддержать. И снова тянется обнять. Джонни «мне нужно тактильно выражать свои чувства» МакТавиш.

Новак без тени сомнения делает шаг вперёд. Прижимается к нему, чувствуя, как воздух вокруг густеет, наполняется его привычным теплом.

Они просто стоят. Дышат одинаково, и этого вдруг становится ей достаточно, чтобы снова почувствовать твёрдую землю под ногами.

Эмили думает, как это странно. Покидать «Вакерос». Базу, которая стала домом. Людей, которые стали семьёй.

Всё, что держало её на плаву в те моменты, когда остальное рушилось.

Потому что другого у неё и не было.

— Всё будет хорошо, — шепчет Джонни уверенно.

— Знаю, — тихо, но не менее уверенно отвечает Эмили.

И она в это, чёрт возьми, верит.

***

— Как так вышло? — спрашивает Кейт, лениво помешивая уже остывший кофе.

Звук ложки о керамику кажется слишком громким для этой тишины.

Они сидят в кафетерии ЦРУ, в тот самый час, когда день ещё не начался, а ночь уже почти не держится.

За окном — серое утро. Без цвета, Без звука. Людей мало: парочка аналитиков с ноутбуками, кто-то из службы безопасности, пара таких же, как Ласвелл, кто не уходил домой этой ночью вовсе. Воздух пахнет пережаренным кофе и дежурной усталостью, впитавшейся в стены толстым слоем.

Когда Эмили рассказала ей — Кейт не отреагировала вспышкой.

Не накричала, не осудила. Только посмотрела как-то по-особенному. Сначала с тем лёгким недоумением, когда в голове картинка складывается не сразу. А потом с чем-то похожим на тихую радость.

И это сбило Эмили с толку сильнее всего.

Она ждала всего: шока, что-то вроде родительской нотации, сухого «что теперь?».

Но не этого.

— Тебе расписать в подробностях, как так вышло? — С сарказмом усмехается

Новак, поднимая глаза от чашки.

Голос усталый, но не колкий.

Просто за её смехом прячется вселенская усталость.

Кейт выдыхает и качает головой.

Эмили опускает взгляд, крутит ложку в чашке с имбирным чаем, но потом отталкивает её, когда от горечи начинает подступать тошнота.

— Ты уверена? — спрашивает Ласвелл. — Что хочешь прервать беременность?

— А что ещё делать? — бросает она, не глядя. — Миссии, вечные проблемы, «Ковенант» и дальше по списку. Плюс у меня будет гордое клеймо матери-одиночки, потому что, очевидно, Гоусту это не нужно. Ребёнок вообще не вписывается в эту и без того охуенную картинку.

— Ты сможешь вернуться к работе со временем, — говорит Ласвелл после небольшой паузы. — Тебя никто не выкинет со службы. У многих есть дети, Эмили. Это не конец. Просто будет сложнее. Взять хотя бы Прайса.

Эмили поднимает брови удивлённо.

— У него есть дети?

— Двое, — спокойно отвечает Ласвелл. — Сын, чуть младше тебя. И дочка. Девять лет. Так же, как и у Алехандро. У него три дочки. И жена Кайла должна родить со дня на день.

Эмили моргает.

— Я не знала.

— Таким чаще всего редко делятся в нашей работе, — мягко замечает Кейт. — Даже с самыми близкими.

Новак молчит, но понимает.

Слишком хорошо понимает.

Потому что в их мире личное — слабость. Потому что враги всегда бьют не в броню, а в то, что ближе к сердцу. И если дать им хоть малейший шанс — семья моментально становится мишенью.

— Поэтому хорошо подумай холодной головой, — говорит Кейт, чуть подаваясь вперёд. — Если решишь оставить его — ты не останешься одна. Я же обещала твоему отцу, что буду тебе помогать.

Эмили снова усмехается.

Коротко, без веселья.

— Ты уже выполнила часть своей договорённости, — фыркает она. — Потому что уговор был, пока я не встану на ноги.

Кейт приподнимает бровь, но не спорит.

— Помню, — а затем сразу же добавляет. — Но сейчас ты, кажется, немного споткнулась. И, если честно, стоишь не так уж крепко, разве нет?

Эмили отводит взгляд, поворачивается к панорамному окну. Смотреть туда, где жизнь продолжается своим чередом так, словно ничего ужасного в мире не случилось, легче. Даже когда её маленький мирок внезапно треснул.

Девушка молчит, переваривая сказанное.

Да.

Она споткнулась.

Жёстко.

Больно.

И совсем не вовремя.

Но это и есть жизнь.

Без сраного путеводителя «как делать правильно».

Неидеальная.

Взлёты, падения, и этот бесконечный баланс между тем, что теряешь, и тем, что всё ещё можешь спасти.

И в этот момент Новак чувствует облегчение.

За то, что рядом всё ещё есть люди, которые не дают упасть окончательно.

Даже если ты упорно делаешь вид, что можешь встать сама.