Глава девятнадцатая. Сломать тебя

Сто сорок первые не возвращаются в Вашингтон вместе с Миллсом.

Транзит — Мексика. База, которая когда-то была родной.

И Новак, естественно, протестует.

Не тихо и не осторожно, а со всеми эмоциями, которые бурлят внутри горячим вихрем. Она звонит Кейт, как только появляется возможность, не утруждая себя тем, чтобы понизить голос или отойти в сторону.

Сто сорок первые всё слышат, и ей плевать. Особенно на то, как она слышит, как зубы Райли скрипят от злости под его маской.

Недовольство вываливается прямым текстом: она пытается уговорить Ласвелл улететь обычным рейсом сразу же домой, не задерживаясь здесь ни на минуту дольше необходимого.

Но Ласвелл, конечно, удаётся её переубедить. Что случится, если она побудет здесь всего лишь одну ночь? Что изменится, если рано утром она сядет в самолёт и улетит обратно в США? Ничего. Абсолютно ничего. Ведь да?

Когда они приземляются и выгружаются из самолёта, Миллса тут же подхватывают двое незнакомых Эмили «Ковбоев». Ни представлений, ни лишних слов. Только короткие фразы и цепкие взгляды.

Его «комфортно» разместят до следующего перелёта. Так они говорят. Миллс не сопротивляется, не задаёт вопросов. Взгляд мужчины опущен в пол, и только лёгкий оскал в уголках губ даёт понять, насколько он недоволен сложившейся ситуацией.

Сержант старается не смотреть по сторонам.

Не задерживать взгляд на знакомых строениях, не выхватывать детали, которые память тут же начнёт связывать в яркие цепочки. База изменилась не так уж сильно. Всё та же планировка, те же очертания, тот же тяжёлый воздух, пропитанный пылью и солнцем даже ночью. Этого достаточно, чтобы воспоминания начали шевелиться где-то на подкорке сознания. Их слишком много. И хороших, и плохих. Без очереди и без предупреждения. От этого ещё хуёвей.

Сто сорок первые направляются к главному зданию, и Новак почти удаётся держать себя в руках из-за невозможного потока мыслей, когда она отчётливо слышит громкую музыку, доносящуюся откуда-то со стороны столовой:

— Что это?

— Día de la Independencia (День Независимости), — откликается Джонни, даже не оборачиваясь, словно ответ у него был готов заранее. — Не хочешь присоединиться?

Новак бросает короткий взгляд в ту сторону, откуда доносится бодрая мексиканская музыка. Громкая, живая, переполненная чужим смехом и ощущением праздника, к которому она сейчас не имеет никакого отношения.

В каждую клеточку тела усталость оседает тяжёлым грузом, а голова забита слишком многим, чтобы притворяться, будто ей есть дело до чужого веселья.

— Нет. Если честно, хочу лечь спать.

Эмили не оправдывается, не объясняет: просто констатирует факт. Она действительно хочет только одного. Закрыть за собой дверь, упасть на кровать и на какое-то время перестать существовать для всех. И желательно не видеть и не слышать Гоуста.

— А я, пожалуй, схожу. Посмотрю, что у них там, — МакТавиш подмигивает ей с тем самым выражением лица, которое невозможно спутать ни с чем другим.

В этом привычном для него жесте любопытство, лёгкость и врождённая неспособность проходить мимо чего бы то ни было, что хоть отдалённо напоминает праздник. И где пахнет весельем и терпкой текилой.

Девушка отвечает ему искренней улыбкой настолько, насколько сейчас может себе позволить.

— Где мне спать? — задаёт резонный вопрос она, когда они входят в здание.

— Твоя старая комната сейчас пустует, — отвечает Соуп, слегка передёргивая плечами, будто сам не в восторге от этой идеи.

Новак сжимает челюсти.

Потому что... Блять. Четыре года.

Этого должно было быть вполне достаточно, правда?

Для того чтобы стереть, приглушить, утопить.

Но базе насрать, сколько прошло лет. Насрать, что теперь у неё новая жизнь, новые правила и порядки, из которых она вычеркнула его. База просто существует: как и раньше.

Гоуст ускоряется, словно услышанный кусок их разговора дерёт его горло изнутри, грозясь либо провалиться глубже, либо вылететь на землю твёрдым комом. Его шаги становятся тяжелее и быстрее, и через несколько секунд он уже отрывается от них, бесшумно двигаясь дальше по коридору с той самой демонстративной отчуждённостью, за которой всегда прячется раздражение.

Она и Соуп останавливаются возле её бывшей комнаты.

Райли идёт дальше к себе и почти сразу скрывается за деревянной дверью, которая глухо захлопывается за его спиной.

Эмили смотрит на мужчину перед собой, неловко переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как внутри всё переворачивает от странных и неприятных ощущений.

— Непривычно? — спрашивает Джонни мягко, уже зная ответ.

— Ты не представляешь.

Каждая деталь вокруг буквально кричит о том, какой жизнью она жила раньше. О том, кем была. И с кем она делила что-то особенное, что так легко разрушилось в один момент. Следы её старого счастья физически впитались в выцветшую от солнца штукатурку на стенах, заставляя тонуть в воспоминаниях, от которых тянет камнем где-то в груди.

Что с тобой, Новак? Как же ежедневные, ежесекундные клятвы самой себе о том, что всё забыто и стёрто? Враньё. Ведь всё вернулось обратно ровно в тот момент, когда она увидела его в том чёртовом кабинете. Какая жалость.

— Ладно, потерпи всего ночь, — подбадривает Соуп, мягко ударяя её кулаком в плечо, без силы, по-дружески. — А уже завтра вернёшься к Джой.

— Тише.

Слово вырывается резко. Она понижает голос инстинктивно, почти болезненно. Слишком велика вероятность, что Гоуст со своим чертовски острым слухом слышит каждое слово, даже находясь за закрытой дверью и на расстоянии. Ей это не нужно. Так же, как и ему когда-то это было не нужно.

— Не смей никому проболтаться, — предупреждает девушка, глядя Соупу прямо в глаза. — Особенно ему.

— Эм. — МакТавиш скрещивает руки на груди, явно сомневаясь. — Может, он всё-таки должен знать?

— Нет, — Новак отвечает слишком быстро и слишком громко, тут же морщась. — Не лезь в это.

— Хорошо.

Соуп сдаётся неожиданно легко.

Без лишних вопросов. Без попыток продавить. Он понимает. Это был не его секрет, а её. И он прекрасно осознаёт, какими могут быть последствия, если вдруг кто-то о нём узнает.

— Всё, иди уже. — Эмили мягко толкает мужчину в сторону его комнаты, пытаясь вернуть разговору более лёгкий тон. — А то всё выпьют без тебя.

Мягкий смех Соупа звоном разносится по коридору, и он покорно уходит, исчезая за поворотом, оставляя её стоять одну перед закрытой дверью и слишком живыми воспоминаниями.

Она продолжает идиотски мяться. Несколько раз тянется ладонью к дверной ручке и каждый раз резко одёргивает руку, как от ожога. Нелепо, злясь на себя за эту паузу. За неприсущую ей слабость. За то, что застряла на самом пороге. Но в какой-то момент приходится собрать остатки воли в кулак и всё-таки зайти внутрь.

Комната встречает её пустотой. Чужой.

Та же кровать, аккуратно застеленная тонким серым одеялом, натянутым до безупречности. Те же выглаженные шторы, закрывающие окно ровно наполовину. Тот же шкаф: тяжёлый, массивный, но всё с тем же треснувшим на боковой стенке деревом от удара Гоуста.

Эмили захлопывает за собой дверь и с глухим стуком бросает рюкзак на пол.

Она видит совсем другое.

Видит кровать, на которой они проводили слишком много времени вместе. В тёплой, спокойной тишине, когда не нужно было говорить ни слова, потому что всё и так было понятно. Тишина тогда не давила. Она обволакивала, позволяла дышать ровно и без оглядки в их маленьком, хрупком мире.

Шторы, которые он всегда дёргал слишком резко, открывая их по утрам, впуская внутрь жёсткий свет и свежий воздух, а она каждый раз ворчала, прячась под одеяло и обещая себе вот-вот встать.

Шкаф, у которого одна дверца до сих пор должна слегка скрипеть, потому что её так и не починили после того, как Райли однажды с силой захлопнул её, злясь на что-то, а потом долго стоял рядом, упираясь лбом в холодное дерево и приходя в себя.

— Блять, — шепчет она, закрывая лицо руками и с силой вжимая ладони в кожу.

Всего одна ночь, Новак.

Эмили медленно опускает руки и проводит ими по лицу, задерживаясь на висках. Комната никуда не делась. Воспоминания — тоже. Они сидят здесь плотным слоем. Настойчиво цепляются за мебель, за каждую пылинку в воздухе. И за неё саму. Потому что она может бесконечно убеждать себя, что всё осталось позади, но тело вспоминает быстрее головы.

Девушка подхватывает рюкзак и делает несколько шагов к кровати. Садится, и матрас слегка проседает под её весом. Слишком правильно. А этого ощущения быть не должно. Вообще.

Утром — самолёт.

Возвращение.

Джой.

Другая жизнь, в которой у неё всё разложено по полочкам и которая не имеет ничего общего с этой базой. С этим коридором. И дверью через несколько метров.

Эмили подаётся вперёд, упираясь локтями в колени, и смотрит на пошарканный пол. Сердце бьётся глухо и неровно, как если бы тело не поверило ни одному её слову. Враньё. Враньё. Враньё. Она закрывает глаза всего на секунду. И тут же открывает их снова, не давая себе провалиться глубже.

Всего одна ночь.

И больше ничего.

Эмили открывает главный отсек рюкзака и достаёт чистые вещи, на секунду задерживая взгляд на аккуратно сложенных комплектах. Мысленно благодарит себя за эту привычку: таскать с собой запас, даже когда он, по идее, не должен понадобиться. На всякий случай. Или когда Ласвелл решит насильно запихнуть её туда, куда она не хочет. Шорты и футболка для адски жаркой Мексики оказываются именно тем, что нужно.

Чуть позже она выходит в пустой коридор, и напряжение отпускает почти сразу. Находиться в той маленькой комнате, пропитанной моментами её прошлого, — растянутая во времени пытка. Много памяти. Мало пространства. Никуда не спрятаться.

Новак по привычке старается делать всё быстро. Раздеться, душ, переодеться. Меньше десяти минут. Старое правило, которому она следует уже который год.

Когда она возвращается, скидывает грязные вещи на стул небрежной кучей, а потом лезет в боковой карман рюкзака и достаёт пачку сигарет. До простоты идеальный план сам собой выстраивается в голове. Сидеть на улице и курить ровно до того момента, пока глаза не начнут закрываться сами. Пока усталость не возьмёт верх окончательно. Потом вернуться и сразу лечь в кровать, мгновенно вырубившись. Просто. Выключиться.

Девушка вылетает из комнаты и уверенно идёт к выходу, на ходу представляя прохладу ночного воздуха и редкие огни базы, когда за спиной её окрикивает вполне себе, блять, знакомый голос:

— Новак!

Тяжёлый выдох срывается с губ прежде, чем она успевает его остановить. Раздражённый, усталый. Но она всё равно замирает на месте. Уйти было бы проще. Проигнорировать — разумнее. Но она этого не делает. Не. Делает.

Эмили оборачивается.

Райли уже успел переодеться. Футболка и джинсы, ничего лишнего. Маски больше нет. Той пугающей и обезличенной, от которой по спине всегда пробегал холод. У других, уже не у неё. Вместо неё — балаклава. Привычная, почти домашняя по его меркам.

— Что? — тем же стальным тоном бросает она, когда он останавливается рядом.

Слишком близко.

Девушка задирает голову, заставляя себя удерживать зрительный контакт. Не отводит взгляд, не моргает лишний раз, не даёт телу сделать шаг назад.

Хрена с два она испугается.

— Какого хера?

За тонкой, обтягивающей тканью отчётливо видно, как на его челюсти ходят желваки. Напряжённо, резко. Жгучая злость в нём не кипит. Она давит изнутри. Сдержанная, натянутая до предела каждым нервом в его организме. И глаза. Тёмные. Пустые и одновременно переполненные таким пренебрежением, что на долю секунды она почти теряется.

Почти.

Потому что она заводится. С полуоборота.

— Что опять тебя не устроило? — она чеканит каждое слово резко, намеренно, вкладывая в них столько холода, сколько может.

— Ты.

Новак усмехается.

Новое о старом.

— Ты испытываешь моё терпение, — низко говорит он, оставляя голос притворно спокойным. — Целый день.

Райли замолкает, пытаясь задавить её тревожной тишиной.

— До сих пор не научилась выполнять приказы?

— Я не тебе подчиняюсь. — Сержант задирает подбородок выше намеренно.

Эмили ловит боковым зрением, как его кулаки с силой сжимаются. Костяшки опасно белеют. А шкала его злости почти достигает предела. И ей это, чёрт возьми, нравится.

— Мы это уже проходили, — бросает он и делает короткий шаг вперёд, останавливаясь настолько близко, что воздуха между ними не остаётся вовсе. — Пока ты в моей команде, для тебя главный я.

Новак щурится.

Забыть такое сложно.

Их первая совместная миссия. Тогда она сорвалась. Глупо разрыдалась при нём, когда он вскрыл прошлое одним точным ударом ядовитых слов. Но не сейчас.

Сейчас — нет.

Слишком много чести.

— Тогда почему ты не сказал мне об этом сразу? — Улыбается Эмили натянуто, почти вежливо. — Зачем тянул до Мексики?

— Потому что пообещал Джонни.

Коротко. Отрывисто. Будто это может объяснить всё на свете.

— Понятно. — Она не отводит взгляда от его глаз. — Можешь не продолжать. Мне правда насрать, что ты сейчас скажешь. Я слышала это от тебя уже сотню раз. Твоё вечное недовольство мной.

И Гоуст взрывается.

Он хватает её за предплечье, впиваясь пальцами в кожу, и резко тянет на себя, не оставляя ни сантиметра дистанции. Эмили вжимается в его твёрдый торс намертво. Грудью. Плечами. Всем телом сразу.

Сердце колотится где-то под рёбрами, сбивается, рвётся наружу, но лицо остаётся неподвижным. Безразличным. Почти пустым.

— Думаешь, мне это в радость? — Его низкий голос режет наотмашь, но девушка продолжает держаться. — Работать с тобой?

Он наклоняется чуть ближе, не повышая голоса. И от этого слова звучат только злее.

— Ты не ценишь свою жизнь — это твой выбор. Мне на это насрать, — хрипит Райли ей практически на ухо, наклоняясь ещё ниже. — Но из-за твоих выходок под ударом оказываются другие. Люди, которые прикрывают тебе спину.

Его пальцы сильнее сжимаются на её руке.

Взгляд становится жёстким, когда лейтенант слегка выпрямляется, чтобы заглянуть в её глаза.

— Так что либо ты начинаешь думать головой, либо я заставлю тебя это делать.

— Убери. Руку.

Райли не реагирует на её слова. Конечно он, блять, не реагирует.

Его карие глаза под тканью балаклавы темнеют ещё сильнее. Эмили буквально физически видит, как они заполняются чем-то густым и опасным. Он смотрит на неё сверху вниз. Не отводит взгляд. Не моргает. Не ослабляет хватку. Пальцы сжимаются на её предплечье сильнее. Но он не просто держит её. Он демонстрирует.

Он сильнее.

Контроль — у него.

Мужчина намеренно показывает разницу между ними, а её кожа под его цепкими пальцами уже начинает гореть.

— Как была ебучей проблемой, — цедит он сквозь зубы, медленно растягивая слова, — так и осталась.

В этот момент в Новак что-то окончательно ломается.

Не трескается. Именно ломается. И она знает, что не сможет собраться обратно. Не захочет. Потому что всё, что копилось в ней все эти годы, всё, что она терпела с самого утра, с первой команды, с первого прожигающего взгляда, вырывается наружу.

Она не думает.

Полностью отключается.

Её тело срывается вперёд раньше, чем разум успевает вмешаться и прокричать ей, что это хреновая идея. Ладонь с силой врезается ему в лицо. Звук удара глохнет в плотной ткани балаклавы, но сила чувствуется сразу. Резкая, злая, накопленная.

Голова Райли дёргается в сторону от этого движения, и из его горла вырывается низкий звук, больше похожий на животное рычание, чем на человеческий выдох.

На долю секунды всё замирает.

Он медленно возвращает голову в исходное положение. Медленно переводит на неё взгляд.

Пальцы разжимаются.

Райли грубо отпускает её руку и тут же толкает от себя на шаг, удерживая дистанцию не для неё. А для себя. Как человек, который слишком хорошо знает, что будет дальше, если он позволит себе потерять оставшийся внутри контроль.

— Осторожней, — говорит он слишком спокойным голосом.

— Пошёл нахуй, — хрипло шепчет Новак.

Голос срывается, но она не придаёт этому значения, потому что ей хорошо. Хорошо, потому что она сказала эти два слова ему в лицо, а не куда-то в бесформенную пустоту.

Эмили разворачивается и уходит. Не оглядывается. Не замедляет шаг. Внутри всё пылает. Злость, адреналин, старая боль, которая поднимается в груди с новой силой после удара.

Девушка вылетает из здания и сразу же закуривает. Огонёк зажигалки вспыхивает слишком резко. Она идёт дальше, прочь от входа, огибая шумную столовую, откуда доносится смех, музыка и запах пряной еды. Весёлый праздник продолжается. Громкий. Живой. Абсолютно неуместный, потому что вообще не сходится с её внутренним состоянием.

Она проходит мимо знакомого госпиталя, не поднимая головы, словно боится поймать собственное отражение в стекле. Она уходит всё глубже и глубже. Прочь от главного здания базы. Прочь от Райли. Прочь от всего, что сейчас остро и болезненно.

Новак затягивается глубоко, до жжения в горле, и тут же поджигает следующую сигарету, не дожидаясь, пока окончательно догорит первая. Дым царапает лёгкие, но она наслаждается этим ощущением. Потому что это её контроль. В отличие от злости, которая продолжает рваться наружу, не находя искомого выхода.

Она шипит себе под нос оскорбления. Грязные, резкие, но слетающие с её губ с такой лёгкостью, что ей самой становится не по себе. Но она продолжает. Снова, и снова, и снова. Ведь это единственный способ выплюнуть из себя то, что скопилось внутри за последние часы. За последние годы.

Трудно сказать, сколько времени сержант бродит по огромной территории базы, наворачивая бессмысленные круги туда-сюда. Минуты сливаются. Шаги становятся механическими. Когда курить уже попросту больно и неприятно, когда вкус никотина становится отвратительным, она наконец приходит в себя. Дыхание выравнивается. Огонь в груди притупляется, оставляя после себя только неожиданную усталость где-то на фоне.

Остаётся только одно напоминание.

Тупая боль на предплечье.

Эмили останавливается, опираясь ладонью о холодную стену ангара, и смотрит на руку в полутьме. На светлой коже уже проступают четыре синевато-красных следа от его длинных пальцев. Чёткие. Аккуратные. Дразнящие просто своим существованием и абсурдностью ситуации.

Эмили возвращается тем же путём: проходит мимо столовой, где всё ещё шумно и пьяно, где кто-то орёт песни и роняет рюмки, наполненные текилой, и уже видит перед собой главное здание, когда её нагоняет знакомый голос.

— Новак? — Он произносит фамилию растянуто и с удивлённой интонацией, в которой слышится неподдельная радость. — Когда ты успела вернуться?

Сержант Круз.

Один из «Ковбоев».

С ним она так и не поработала в поле, пока официально была в команде сто сорок первых, зато слишком часто сталкивалась в спортзале. Они болтали, шутили, с удовольствием делили одно и то же пространство. Почти успели подружиться. Ровно до того момента, когда он перестал делать вид, что его интерес — дружеский.

Девушка всегда замечала его намёки. Она всегда видела эти взгляды, полунамёки, лишние паузы. Всегда делала вид, что не замечает. Тогда в её голове был только Райли. Потому что она была с Райли. И всё остальное постепенно сошло на нет. Остались только короткие кивки через всю столовую во время завтрака и формальное «привет» где-то в коридорах базы. Удобная дистанция.

— Привет, Джейк. — Она заставляет голос звучать ровно. — Не, это разово. Нужно было помочь сто сорок первым с одним делом. Завтра с концами возвращаюсь домой.

Круз хмыкает и подстраивается под её шаг. Идёт слишком близко. Его слегка покачивает в разные стороны, поступь нетвёрдая. От мужчины тянет сладковатым алкоголем, смешанным с потом и чем-то гнилостным, как перезревший фрукт, забытый в жару. Эмили невольно спрашивает сама себя: сколько он выпил?

— Очень жаль, — тянет сержант, запинаясь на простейших словах. — А сейчас чем занимаешься?

— Всё тем же. — Девушка натянуто улыбается из вежливости. — То тут, то там.

— Неплохо. — Он одобрительно кивает, разглядывая её мутным взглядом.

Она замолкает.

Он тоже.

Они идут рядом в тишине. Эмили невольно замедляется, подстраиваясь под его неуверенные шаги. Круз достаёт сигарету. Пальцы ходят ходуном, зажигалка срабатывает не с первого раза, заставляя кремень заходиться искрами. Мужчина мягко ругается сквозь зубы, смеётся сам над собой.

Дым тянется между ними полупрозрачным облаком.

Новак чувствует взгляд. Долго. Слишком долго. Поворачивает голову и вопросительно приподнимает бровь.

— Ты всё такая же красивая, — смело говорит Круз.

Потом будто решает, что этого мало, добавляет:

— Хотя нет. Стала ещё красивее, чем была.

Эту улыбку она помнит. Ту самую. Слишком личную. Такую же, как в тот вечер, когда он признался ей впервые и позвал сходить куда-нибудь, несмотря на то, что знал: если Гоуст узнает — все кости в его теле будут сломаны.

Фатально.

— Джейк... — Эмили качает головой и понижает голос.

— Что? — Его губы кривятся. — Я говорю то, что вижу.

И в следующий момент он становится слишком смелым. Слишком уверенным. Его рука ложится ей на плечо и тянет ближе, прижимая к своему боку. Не резко. Не грубо. Хуже. По-хозяйски.

Новак морщится от неприязни. Это не дружеский жест. Даже близко.

— Круз, хватит. — Она резко вырывается и останавливается, разворачиваясь к нему лицом.

— Что? — Голос мужчины становится ниже, и он делает отрывистый шаг вперёд. — Я недостаточно хорош для тебя? До сих пор?

Лицо меняется мгновенно. Исчезает лёгкая пьяная улыбка. Голубые глаза под опущенными ресницами в тусклом свете редких фонарей выглядят чужими. Тяжёлыми. Неприятными. Белки кажутся налитыми кровью.

Нахер всё это.

— Не неси чушь. Иди к себе и протрезвей, окей? — цедит Эмили сквозь зубы, не останавливаясь, и ускоряет шаг, стараясь увеличить дистанцию как можно быстрее.

Сраная Мексика.

Сраная база, сраная работа, сраные проблемы.

Всё это наваливается разом. Давит на виски, на грудь, на спину. Потому что она устала от этого бесконечного дерьма. От людей. От ситуаций. От того, что все вокруг каждый раз норовят встать поперёк дороги. И поперёк её горла, заставляя глотать мерзость раз за разом.

Ей не нужно было сюда возвращаться.

Ни на день.

Ни на час.

Никогда.

Новак успевает отойти от Круза шагов на десять, когда за спиной раздаются тяжёлые шаги. Быстрые. Настойчивые. Нагоняющие слишком быстро. Она только успевает подумать, что нужно обернуться, ускориться, побежать, но тело глупо не успевает за мыслью и тонет в гнилом болоте страха.

Пальцы с силой впиваются ей в волосы на затылке, дёргая назад так резко, что перед глазами на секунду темнеет, а кожа головы рвётся с неприятным треском. Его тело вжимается ей в спину. Тяжёлое, горячее, пропитанное мускусным запахом алкоголя, обволакивающим её невидимым пузырём. Воздух застревает где-то в груди. Дыхание сбивается. Боль вспыхивает под кожей и тянется по шее тупым, липким ощущением.

Пиздец.

Алкоголь — зло.

Особенно когда человек не знает меры. Когда спирт вымывает остатки контроля и делает его другим: злее, агрессивнее, наглее. Когда он превращается в зверя, слюнявого и вонючего, с глазами, налитыми кровью и желчью. Уверенным в том, что ему всё позволено. Что всё простительно.

Ты же знала это, Новак. Всегда знала.

Безвозмездный урок.

Никогда не разговаривай в таком тоне с пьяным. Даже если уверена, что тебе ничего не угрожает. Даже если знаешь, что ну тебя-то точно не обидят. Почти всегда заканчивается плохо.

Мужчина тащит её назад с такой силой, что ноги на мгновение отрываются от земли. Под кроссовками мелькает влажный от разбрызгивателей зелёный газон, и прежде чем Эмили успевает понять, что именно происходит, он резко разворачивает её к себе и с силой вминает спиной в твёрдую кору дерева позади. Воздух выбивает из лёгких коротким, болезненным толчком.

Он сжимает коленями её ноги. Зажимает их намертво, выстраивая своё тело так, чтобы у неё не оставалось ни пространства, ни шанса на движение. Не даёт даже малейшей возможности вырваться.

Девушка пытается оттолкнуть его. Упирается ладонями в грудь, стараясь откинуть от себя, но силы несоизмеримы. Удары выходят резкими, отчаянными. Но совершенно бесполезными.

Потому что Круз, кажется, их даже не чувствует. На его лице застывает искривлённая улыбка. Липкая, мерзкая. Пропитанная только животной похотью и полной уверенностью в собственной безнаказанности. Ведь никого нет рядом, ведь так?

Новак начинает тошнить.

Горечь подкатывает к горлу, кислая и жгучая, смешиваясь с его запахом — смесью перегара, пота и возбуждения, от которого хочется вывернуться наизнанку, выблевать прямо ему в лицо.

В голове вспыхивает знакомое ощущение.

Это уже, чёрт возьми, было.

Тело помнит раньше, чем разум успевает осмыслить происходящее.

— Так что, я всё-таки недостаточно хорош для тебя, да? — шепчет он ей прямо в ухо, его дыхание обжигает кожу. — Всё равно уступаю Гоусту?

Нарочно делает акцент на позывном.

Медленно.

Ядовито.

Эмили цепенеет. Лицо искажается, губы мелко дрожат. Она отчаянно пытается ухватиться за остатки контроля, за дыхание, за крохи самообладания, но всё рассыпается в пыль. Её трясёт. Не от злости. А от ужаса, который поднимается изнутри и заставляет её буквально подскакивать на месте, зажатую между деревом и чужим телом.

Ладони, всё ещё вжатые в его грудь, крепко сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в кожу, царапают, оставляют следы, но Крузу всё равно. Он не отстраняется. Не ослабляет хватку.

— Пошёл ты! — она кричит ему в лицо, срывая голос, и дёргается всем телом в последней безнадёжной попытке освободиться, чувствуя, как кожа через футболку стирается о кору, оставаясь в ссадинах.

Ответа она не ждёт.

Но всё равно его получает.

— Зря ты так, — спокойно отвечает мужчина, цыкая.

Круз перехватывает обе её ладони одной рукой, выворачивая запястья и заставляя суставы вспыхнуть от боли. Он заводит их ей над головой, сильнее прижимая к шершавой коре. Отстраняется на долю секунды, оставляя её зажатой и беспомощной, только чтобы хорошо рассмотреть.

Не спешит.

Смакует.

Липкий взгляд скользит по лицу Эмили. По шее, задерживаясь на месте, где бешено бьётся пульс под тонкой кожей. Опускается ниже, к груди, замечая, как она поднимается и опускается слишком резко. Слишком заметно. Мужчина видит страх. И ему это нравится. Потому что его вызывает он.

Он облизывает губы. Медленно, нарочито, мерзко. Так, что по спине Новак пробегает липкая дрожь, заставляющая подкатить бессильные слёзы под веки. Круз снова смотрит ей в глаза. И ублюдок победно улыбается, прежде чем навалиться обратно, не оставив ей времени среагировать. Он вжимается своими губами в её одним властным движением. Не поцелуй. Вторжение. Не скрывая.

Эмили мычит. Бьётся. Пытается отвернуться. Но дерево не даёт. И он не даёт.

Он настойчиво пытается протолкнуться дальше. Проверяет, податлива ли она. Но девушка сопротивляется изо всех сил. Сжимает челюсти, не пуская. И он злится, потому она чувствует, как хватка на ладонях становится чуть жёстче, а его тело, которое слишком близко, напрягается каждой мышцей.

Круз понимает: быстро не выйдет.

Тогда он вжимает её в дерево сильнее. Сильнее, сильнее, сильнее. Заставляя кору впиваться глубже, рвать кожу и выдавливать воздух из лёгких с хриплым стоном, смешанным с его тяжёлым дыханием. Боль разливается внутри, смешивается с подкатывающей тошнотой и страхом. И в этот момент она ошибается. Всего на секунду приоткрывает губы, чтобы наконец выпустить сдавленный, шипящий звук.

Этого хватает.

Мужчина тут же пользуется этим. Лезет дальше. Грубо. Бесцеремонно. Пачкая. Вторгаясь. Делая происходящее ещё более невыносимым. В голове вспыхивают обрывки слишком чётких воспоминаний. Чужие руки, рвущие одежду. Знакомое бессилие. Ощущение, что время замедляется, растягивается в вязкую слизь, и она стремительно падает в лимб, молясь, чтобы это поскорее закончилось.

Она не хочет снова туда.

И Новак не ломается.

Даже сейчас. Даже прижатая. Даже дрожащая.

Память вскрывает сознание резкой болью, но вместе с ней поднимается и ярость. Она уже переживала это. Тогда терпела, потому что не было выбора. Потому что выживание казалось единственным вариантом. И потому что того требовала миссия.

Но сейчас этот выбор у неё есть.

Эмили кусает.

Не раздумывая. Сильно, чтобы причинить как можно больше боли, впиваясь зубами в его губу, чувствуя, как мясо рвётся под ними, хрустит и лопается. Укус выходит таким, что мужчина вскрикивает. Громко, унизительно, как визг раненой крысы, — и резко отдёргивается. Его лицо искажается, кровь капает с разорванной губы.

Во рту тут же появляется солоноватый привкус крови.

Не её.

Его.

Почувствуй, Круз. И отрезвей, чёрт тебя подери.

Но её выходка срабатывает совсем не так, как она ожидает. Круз не приходит в себя, не останавливается, не моргает так, как моргают люди, внезапно осознавшие, что перешли черту. Наоборот — в нём что-то окончательно срывается. Новак чувствует это кожей: волны ярости, тяжёлые и горячие, исходят от его тела, накрывают её, не оставляя пространства для воздуха, пропитанного его перегаром и потом.

Он делает полшага назад.

Кулак появляется в поле зрения резко, без замаха. Просто плотный, тупой удар, от которого мир взрывается звоном. Звук глохнет в ушах, превращаясь в сплошной писк, смешанный с хлюпаньем собственной крови из носа. Глаза тут же заволакивает плотной дымкой. Ноги подкашиваются, и она падает боком на влажную траву, не сумев удержаться. Чувствует, как грязь и мокрые травинки настойчиво липнут к коже.

Дышать становится трудно.

Каждый вдох даётся рывком, с хрипом, пропитанным металлическим привкусом.

Горячая кровь тонкой струёй течёт из носа, стекает прямо в приоткрытый рот. Металлический вкус моментально заполняет язык, горло сжимается, желудок сводит судорогой. Теперь действительно хочется блевать. Теперь действительно хочется блевать, вывернуться наизнанку прямо здесь, в этой грязи.

Круз не даёт ей времени прийти в себя.

Его рука сжимает плечо, и он переворачивает её на спину, легко, как переворачивают что-то неживое. Земля холодная, влажная, липкая. Он нависает сверху, прижимая её к земле всем весом, вдавливая так, что из лёгких снова выбивает воздух с хриплым стоном. Она чувствует его тело, тяжёлое и потное, трущееся о неё, с ощущением чего-то твёрдого под брюками.

Музыка из столовой продолжает играть. Громкая. Весёлая. Бодрая. Доходит обрывками, смешиваясь с шумом в голове, и от этого становится ещё хуже. Где-то рядом смеются. Кто-то танцует. У кого-то праздник.

А у неё... Едва ли.

Эмили извивается под ним, дёргается, цепляется пальцами за траву, загоняя грязь себе под ногти. За что угодно, лишь бы создать такое нужное ей расстояние. Она отталкивает боль и панику куда-то далеко, загоняет их в самый тёмный угол сознания, потому что сейчас важнее другое. Не дать мужчине над ней разорвать её окончательно.

Попробуй вырваться, Новак.

Ты слишком близко к неизбежному. Ты это знаешь.

— Перестань, блять! — орёт он ей прямо в лицо, и слюна летит ей на кожу горячими каплями.

Ладонь Круза снова уходит назад, пальцы опасно сжимаются в увесистый кулак.

Удар.

Он обрушивается тяжело, с тем же тупым звуком, от которого голова дёргается в сторону и в глазах всё расплывается тёмной рябью. Реальность начинает плыть, теряя чёткие границы. Она отключается всего на долю секунды. Закрывает глаза, потому что тело предательски перестаёт слушаться, и этого времени мужчине достаточно.

Запах травы, сырости и крови забивает нос. Рот наполняется влажной грязью, оседая песчинками на зубах. Дыхание становится коротким и рваным. А мир сжимается до нескольких ощущений: боли, холода и нежеланной тяжести сверху.

Эмили с трудом разлепляет веки, ощущая, как язык машинально касается шершавой ранки на внутренней стороне щеки, и резкая боль, вспыхнувшая от этого касания, возвращает сознание резко, как звонкая пощёчина.

Рука мужчины уже у неё под футболкой. Двигается медленно, уверенно, так, как двигаются те, кто не сомневается в своём праве. Будто её тело — его. Ладонь скользит по спине, по мягкой коже, оставляя после себя ощущение липкого, неприятного следа. Поднимается выше и резко дёргает застёжку лифчика. Ткань тянется скрипучим звуком, давит, царапает.

Девушка слабо пытается оттолкнуться от земли. Подняться хотя бы на локтях. Но Круз сжимает затылок так крепко, что перед глазами снова вспыхивает новая волна безысходности и ужаса, и сил на сопротивление не остаётся совсем.

Эмили жмурится. Не потому, что сдаётся. А потому что иначе не выдержит. Его свободная рука нетерпеливо тянет шорты вниз по бёдрам. Грубо, рваными и отрывистыми движениями, как снимают ненужную на пути помеху. Воздух кажется холоднее, земля под щекой — жёстче, а звук расстёгивающейся ширинки врезается в сознание чем-то окончательным и необратимым. Вот и...

— Всё, — бормочет он низко, притворно ласково, наклоняясь ближе. — Хватит сопротивляться. Всё равно ни к чему не приведёт.

Слова ложатся ей в уши тяжело. Словно грязь, которой насильно пытаются залепить рот.

Круз хватает её за ягодицу, пальцы сжимают больно, бесцеремонно. Мужчина наклоняется ниже, вжимаясь пахом и давая почувствовать, насколько он твёрд, через ткань его белья. В этот момент внутри всё сжимается в узкий, ледяной ком, который заставляет Новак замереть. Сознание начинает отступать, готовясь отключиться. Как она делала раньше.

И вдруг она чувствует непривычную лёгкость.

Не сразу понимает, что именно изменилось.

Давление исчезает резко, как если бы с неё сорвали вес тяжёлого одеяла. Его тело больше не прижимает её к земле. Рука на затылке пропадает. И воздух врывается в лёгкие слишком резко, заставляя сделать шумный, дрожащий вдох.

Эмили распахивает глаза.

На долю секунды мелькает нелепая мысль: Круз одумался?

Но нет. Нет, нет, нет.

Перед ней совсем другая картина.

Мужчина лежит на земле. Перевёрнутый, беспомощный. Как и она несколько секунд назад. А сверху на нём сидит Райли. Его фигура нависает чёрным, плотным силуэтом, а огромный кулак поднимается и опускается с методичной, холодной точностью, снова и снова вбиваясь в лицо мужчины. Удары глухие, тяжёлые, лишённые эмоций. Каждый из них звучит так, как звучит приговор. Будто Гоуст на очередной миссии, которую ему надо закончить любой ценой.

Хруст.

Потом — хлюпанье. Влажный, отвратительный звук, от которого внутри всё сжимается. Аналогично с плохой, навязчивой мыслью, которую невозможно выгнать из головы.

Райли его убивает.

Не собирается останавливаться. Знает, что прикончит.

И не может сдержать себя. Даже если бы захотел.

И Новак тоже это знает.

Кажется, Гоуст орёт ему что-то в лицо между ударами, слова вырываются вместе с дыханием, с яростью, но до неё они не доходят. В ушах только протяжный, монотонный гул, похожий на звук, который остаётся после взрыва гранаты где-то рядом. Когда мир вроде бы ещё существует, но ты уже не уверен, что находишься в нём по-настоящему.

Она с хрипом поднимается на одной руке. Тело протестует, но слушается из чистого упрямства. Второй рукой, дрожащей так сильно, что пальцы не сразу попадают куда нужно, она натягивает шорты обратно. Неловко застёгивает пуговицу, цепляясь ногтями за металлический кружок. Поправляет лифчик, возвращая на место.

Голова опускается к земле, почти параллельно ей, когда кровь из носа снова заливает рот. С тем же металлическим вкусом, который уже стал привычным за последние минуты. Она сплёвывает жижу в траву. Тяжело садится на колени и упирается обеими ладонями в землю, чувствуя, как грязь и холод грунта просачиваются в кожу.

И смотрит.

Смотрит на правосудие лейтенанта.

— Гоуст, хватит... — Девушка пытается кричать, чтобы привлечь его внимание, но из лёгких выходит только сдавленный звук, больше похожий на кашель. — Ты убьёшь его.

Райли и не думает останавливаться.

Тело под ним уже не сопротивляется. Не дёргается. Не пытается выдавить из себя поток жалких оправданий.

В блёклом свете фонарей Эмили видит, что лицо Круза превратилось в бесформенное кровавое месиво, где почти не осталось черт. Только пурпурно-тёмные пятна и распухшая кожа.

— Гоуст!

Он не слышит.

Или не хочет слышать?

Весь его мир сузился до этого тела под ним. До тяжести кулака. До ощущения, что каждый следующий удар хоть немного, но вычищает что-то изнутри. У него. И у неё.

— Саймон... пожалуйста.

Её голос ломается на имени.

И он замирает. Он, чёрт возьми, замирает.

Движение обрывается резко. Как если бы кто-то выдернул шнур из розетки, обрубив питание. Райли медленно поворачивает голову и смотрит на неё. Взгляд тяжёлый. Безумный. Выжженный изнутри. Даже в полумраке видно, как тёмные глаза горят неистовой злостью, сметая всё вокруг до чёрной пустоты.

Эмили видит его таким впервые. И пугается ещё сильнее.

Из горла вырывается громкий, неконтролируемый всхлип, который режет ножом застывшую тишину.

Она больше не может прятать это внутри.

Всё, что держалось на слепом упрямстве и инстинкте выжить, выходит наружу горькими, безутешными рыданиями. Плач вырывается резко. Надломленно. Как у ребёнка, которого не просто обидели, а сломали. А потом оставили одного посреди темноты душиться слезами.

Тело трясёт целиком, от макушки до кончиков пальцев сильнее, чем до этого. Потому что сознание вдруг догоняет произошедшее. Или почти произошедшее.

Она неловко поднимается на ноги, игнорируя боль, головокружение, кровь, которая продолжает упорно течь из носа. Ей нужно уйти. Быстрее. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

И Эмили почти бежит к главному зданию базы, которое всё это время было прямо под носом. Какая ирония.

Новак, не замедляясь, несётся к общей душевой. На ходу вытирает горячие слёзы, которые жгут лицо, как морская соль, попадая на свежие раны и ссадины. Она влетает в помещение и тут же хватает чистое полотенце, забытое кем-то на крючке у раковины. Похер.

Девушка вжимает махровую ткань в лицо, стараясь остановить кровь, и только потом поднимает покрасневшие глаза на зеркало.

Белая футболка уже не белая. От горла до груди тянется тёмное, бордовое пятно. Густое и неровное, словно кто-то выплеснул на неё литр краски.

На щеке уже наливается фиолетово-красная гематома, расползаясь ниже скулы, словно под кожей медленно разливается что-то живое и неприятное. Слёзы не прекращаются, и она уже не пытается понять, от чего они. От жалости к себе, от страха, от ярости, от всего сразу? Эмоции сбиваются в один плотный ком, который невозможно распутать.

Эмили подходит к стене и медленно сползает на холодную плитку. Садится на пол и подтягивает ноги ближе к груди, потому что эта защитная поза кажется единственным спасением. Между кедами со звоном падают капли крови, пачкая светлую плитку и оставляя размазанные следы. Она прижимает полотенце к носу сильнее, до боли.

Когда-то же это должно закончиться?

Тихий стук в дверь застаёт её врасплох. Эмили вздрагивает всем телом и замирает. Не отвечает. Молчит, надеясь, что это заставит человека по ту сторону уйти. Но пауза воспринимается иначе.

Дверь открывается.

Райли.

Она смотрит на него снизу вверх, не поднимаясь с пола. Во взгляде только немой вопрос: как нашёл?

Лейтенант понимает сразу. Конечно, он, блять, понимает.

— По кровавому следу шёл, — сухо отвечает он.

Они долго смотрят друг другу в глаза. Новак становится дышать ещё сложнее, но Райли заканчивает пытку первым. Его взгляд ломается. Уходит в сторону, а потом медленно, почти болезненно возвращается к ней, но уже иначе.

Лейтенант осматривает её внимательно. Не торопясь. Словно пытается впечатать каждую деталь себе в память, чтобы не забыть. Полотенце, насквозь пропитанное кровью. Гематома, уродливо расползающаяся по щеке. Плечи, которые всё ещё подрагивают. Руки. Ноги. Красную лужу у её ног, которая уже перестала быть просто пятном. А стала отвратительной частью комнаты.

Эмили видит, как его лицо под тканью балаклавы перекашивается от раздражения и чего-то более глубокого, когда он сжимает кулаки до хруста. На одном из них костяшки покрыты свежими, глубокими ссадинами. Кожа содрана, и это выглядит почти так же грязно и неправильно, как всё остальное здесь. Не в этой комнате. На этой базе. Он резко разворачивается, делает шаг к двери. Пальцы уже почти касаются ручки.

— Не уходи, — вырывается у неё.

Голос звучит хрипло. Неровно.

Новак не в курсе, чего она боится больше: что он пойдёт добивать Круза до состояния невозврата или что она не в состоянии оставаться одна. Потому что одиночество сейчас страшнее, чем остаться в ограниченном пространстве рядом с Гоустом.

Райли останавливается.

И, к её собственному удивлению, слушается.

Он возвращается. Прислоняется спиной к стене напротив, будто выбирая точку опоры. Достаёт из кармана телефон, быстро что-то печатает, почти не глядя на экран, и убирает его обратно. Потом снова смотрит на неё. Молча. Внимательно.

Эмили отворачивается.

Его взгляд ранит до невозможности.

За показным безразличием, которым он с усилием пытается пропитать себе глаза, она видит то, что когда-то держало её на плаву в самые тёмные и низкие моменты. Вселенское беспокойство и забота. Тот взгляд, который она любила больше всего. И по которому больше всего скучала.

Невыносимо, блять.

Они находятся рядом в абсолютной тишине. Вовсе не в той уютной, что бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы им было хорошо вместе. Нет. Эта тишина была наполнена тем, что нельзя произносить вслух. Да и сказать толком-то нечего.

Новак, по крайней мере, перестаёт позорно рыдать. Слёзы заканчиваются так же внезапно, как начались. Оставляют после себя только пустоту и тупую, разлитую по телу боль, монотонно бьющую по каждой клеточке.

И Райли чертовски спокоен, как и всегда. Неподвижный, собранный, опасный.

Когда дверь в ванную открывается снова, девушка вздрагивает резко, всем телом, словно кто-то дёрнул за оголённый нерв.

— И что такого могло с тобой произойти, что тебе понадобились лёд и полотенце в два часа ночи? — Соуп влетает в помещение весёлым вихрем, негромко смеясь, ещё не успев считать напряжение в воздухе.

И действительно, в его руке Эмили замечает прозрачный пакет с кубиками льда, которые тихо звякают друг о друга, а на плече — чёрное небольшое полотенце для рук. Полупьяный МакТавиш, играющий в няньку, сам того не осознавая. Это выглядит так неуместно, что на секунду хочется рассмеяться. Или закричать.

Расслабленная улыбка стирается с его лица в тот же миг, как только он переводит взгляд на сидящую на полу Новак. Её просто сметает, как ластиком по бумаге.

— Эм? Что за?.. — Джонни дёргается в её сторону, тут же делая размашистый шаг, но его останавливают.

Райли хватает его за плечо жёстко, подтягивая ближе к себе.

Лейтенант слегка наклоняется к нему и что-то шепчет на ухо. Настолько тихо, что Эмили не разбирает ни слова. Она только видит, как под тканью балаклавы двигается его нижняя челюсть с каждым произнесённым слогом. Как напрягаются мышцы шеи.

С каждым произнесённым словом глаза МакТавиша расширяются. Грудь начинает подниматься всё чаще, дыхание сбивается. Эмоции на его лице сменяются с пугающей скоростью: недоумение, шок, ярость, что-то похожее на панику. И Новак сжимается, почти инстинктивно, ожидая развязки, потому что чувствует. Сейчас будет взрыв.

И наконец, он смотрит на девушку, когда Гоуст заканчивает говорить и выпрямляется.

Джонни в ярости. Она видит это сразу. Всё кричит об этом в напряжённой линии челюсти. В том, как он на мгновение стискивает зубы, прежде чем заставляет себя выдохнуть. Потому что Эмили сейчас важнее.

Он натягивает на лицо ободряющую, пропитанную тихой грустью полуулыбку. Ту, в которой читается: ничего непоправимого не случилось. Почти.

Соуп осторожно подходит к ней.

Опускается перед ней на корточки, так, чтобы быть на одном уровне, и мягко накрывает её острую коленку своей тёплой ладонью. Словно заземляет её этим движением, сразу помогая ей медленно окунуться в тёплую волну облегчения. Он даёт ей время заметить прикосновение. Почувствовать реальность. Почувствовать его. Он. Рядом.

— Ты в порядке? — шепчет он и второй рукой аккуратно заправляет выбившуюся прядь ей за ухо, лишний раз не касаясь распухшей кожи на щеке.

Эмили убирает влажное полотенце от лица и с облегчением понимает, что кровь остановилась. Маленькая, нелепая до идиотизма победа.

— Да, — выдавливает из себя слабую улыбку.

Которая тут же с треском рушится.

Плечи дёргаются, дыхание сбивается, и она снова захлёбывается. Глухо, рвано, будто пытается вытолкнуть из груди всё, что копилось там слишком долго. Боль, страх, бессилие, которые, не останавливаясь, ковыряют её где-то под рёбрами.

Новак подаётся торсом вперёд, переваливаясь на колени, и поспешно обхватывает Джонни за шею, утыкаясь лбом в его плечо. Он реагирует мгновенно. Прижимает её к себе крепко, но бережно. Ладонью настойчиво ложится между лопаток, прижимая ближе. Целительные объятия — так она это называет.

Мужчина стягивает с другого плеча полотенце и, судя по всему, передаёт его Райли. Она слышит, как включается вода в кране, заполняя тихим шумом помещение.

МакТавиш мягко отрывает девушку от себя, заставляя её выпрямиться. Убирает большим пальцем слёзы с её щеки, а затем тянется мокрым полотенцем к её лицу, вытирая под носом остатки крови.

Новак продолжает вздрагивать бесслёзной истерикой, издавая при каждом вдохе дурацкие, икающие звуки. Ей стыдно. Перед Джонни. Перед Гоустом. Они видели её в разных состояниях. В истерике, в ужасе, в ярости. Но никогда не видели её такой. Сломанной, грязной, слишком живой. Но остановиться она не может. Как бы сильно ни хотелось.

— Тише. — Соуп заканчивает свои манипуляции и сжимает её ладонь, накрывая сверху второй. — Всё хорошо.

— Я просто... просто испугалась, — сбивчиво выдыхает она и сама не знает, кому именно пытается это объяснить: себе, Джонни или Гоусту. — Я не смогла ничего сделать. Опять.

Джонни чуть наклоняется к ней. Голос становится ниже и твёрже, без тени упрёка:

— Эм. Не надо.

Эмили кивает. Коротко, механически.

Соуп выдыхает, принимая её кивок за крохотное достижение, и осторожно меняет хват.

— Давай приведём тебя немного в порядок, да?

Он перемещает обе её руки себе на плечи. Поднимается и помогает встать ей.

Новак подчиняется. Ноги подгибаются, колени всё ещё дрожат. Но Джонни прав: выглядит она хуёво. Одежда смята, испачкана, пахнет потом, землёй и вонючим страхом, который хочется стереть с кожи мочалкой до кости. Она чувствует себя чужой в собственном теле.

Джонни удерживает её уверенно, почти привычно, осторожно направляя к раковине. Включает воду, регулирует напор, словно это обычный вечер после тяжёлого выхода на миссию, а не развалившаяся на части подруга и трясущиеся руки под его ладонями. Он берёт полотенце, аккуратно проводит по её запястьям, по ладоням, стирая грязь и кровь.

Эмили поднимает взгляд. Замирает.

В отражении зеркала ловит Гоуста, который до сих пор опирается о стену. Плечи напряжены, спина прямая. Не двигается. Просто смотрит. Пристально. Его челюсть сжата, взгляд тёмный, сосредоточенный. Будто он держит себя изо всех сил, чтобы не сорваться снова и не выпустить своего внутреннего монстра наружу. Спустить его на Круза. На Джонни. На неё. Или на себя самого.

Она поспешно опускает глаза.

Соуп тем временем осторожно поднимает её подбородок пальцами, заставляя посмотреть вперёд, не в зеркало. Не на Гоуста. На себя. На здесь и сейчас.

— Вот так. Если попросишь, я даже могу тебя донести на руках до твоей комнаты, — тихо говорит он с мягким смешком. — Давай, обезьянка.

Новак хрипло смеётся. И тут же снова всхлипывает, когда смех обжигает горло и застревает внутри.

МакТавиш.

Она его любит. Как же она его любит, боже.

Он подтягивает её вверх, и тело реагирует быстрее мыслей: Эмили сразу же обхватывает ногами его талию, цепляется, будто боится снова оказаться на полу, и утыкается носом в его шею. Потому что он пахнет безопасностью. Запах знакомый. Родной. Она дышит в него, наполняя свои лёгкие, как в спасательный круг.

Лейтенант открывает дверь, пропуская их вперёд, и девушка закрывает глаза. Облегчённо выдыхает. Это тишина после взрыва. Необходимое спокойствие.

Когда они заходят в комнату, Джонни мягко усаживает Новак на кровать, будто она сделана из стекла: малейшее прикосновение — и она треснет. Включает настольную лампу, помогая тёплому, приглушённому свету разлиться по стенам.

Райли плотно закрывает за собой дверь и, как всегда, прислоняется к ней спиной, скрещивая руки на груди. Как сраная тень.

Соуп пододвигает к ней её рюкзак, и она почти сразу находит там чистую футболку. Пальцы дрожат, но желание содрать с себя воспоминания сильней. Футболку, что на ней, она нервозно сдирает с себя. Не откидывает в сторону, не складывает, не думает о стирке. Просто сминает и выбрасывает в крохотную урну у стола.

Кровь уже въелась. И воспоминания — тоже.

Нахер.

Новак переодевается и почти сразу падает головой на мягкую подушку. Матрас пружинит, принимая её вес, и это ощущение вдруг становится последней каплей. Она трёт глаза, с силой вжимая пальцы в уставшие глазницы.

— Поспи, ладно? — Джонни берёт оставленный на тумбочке телефон, ставит будильник, не спрашивая, зная, как ей надо.

Затем подходит ближе и накрывает девушку лёгким одеялом, подтыкая края, как маленькому ребёнку.

Эмили кивает.

Она поворачивает голову и смотрит в сторону замершего в одной позе Гоуста. Ловит его взгляд.

Не смотри так, Райли. Не надо.

Ей и так пиздец как больно.

Спасает, как всегда, МакТавиш.

Он тянется к выключателю. Гасит свет. И комната утопает в приятном полумраке.

Девушка успевает увидеть, как две фигуры разворачиваются и быстро исчезают за дверью, прежде чем та закрывается за ними с тихим щелчком.

Как только она закрывает глаза, сразу же проваливается в глубокий, вязкий сон. Без снов. Без мыслей.

Слишком дерьмовый был день.

Ты же хотела лечь и сразу уснуть, Новак, разве нет?

В следующий раз формулируй свои желания точнее.

***

Разлепить глаза утром — дело не из лёгких.

Эмили поднимается с кровати с огромным трудом, разбуженная громкой, назойливой мелодией будильника. Звук режет по нервам, ковыряя болью ей голову.

Она кое-как садится прямо, медленно спуская ноги на холодный пол, и закрывает лицо ладонями. Почти сразу же шипит сквозь зубы. Вся левая сторона отзывается острой, пульсирующей болью. Тело помнит всё. В отличие от головы. Которая очень, очень хочет всё забыть.

Новак всё-таки встаёт.

Из горла вырывается тихий стон, когда она распрямляется полностью: спина саднит, тянет, будто кожу растянули и забыли вернуть обратно на место. Она морщится, вспоминая, как Круз вдавливал её в жёсткое дерево всем своим весом, не давая возможности сдвинуться.

Эмили подходит к зеркалу, уже заранее зная, что ничего хорошего там не увидит. И не ошибается.

Глубокая, багрово-красная гематома с фиолетовыми прожилками растягивается почти по всей левой щеке. От линии челюсти и вверх, бесформенным пятном возле самого глаза. На её бледной коже он выглядит особенно отвратительно. Грубое, уродливое напоминание о силе удара. О вчерашнем дне.

Она долго смотрит на себя, не моргая. Будто пытается привыкнуть. Принять. Сделать вид, что это просто ещё одна отметка. Ещё один шрам, который со временем станет блёклой частью её жизни. Фоном.

В этот момент дверь в её комнату тихо открывается.

— Доброе, Эм. Как ты? — Раздаётся голос Джонни.

Новак поворачивается к нему лицом.

Брови МакТавиша взлетают вверх почти мгновенно. Он замирает, взгляд цепляется за её щёку. Скользит ниже. Он оценивает, а затем сразу же хмурится.

— Пиздец... Твоё лицо... — выдыхает он почти шёпотом. — Не думал, что будет настолько...

Он делает шаг ближе, рассматривая её внимательнее. Пытается найти что-то ещё, что мог пропустить при первом взгляде.

— Очень хочется пойти и добить уёбка.

Девушка медленно качает головой. В этом жесте нет ни колебаний, ни эмоций. Только безумная усталость.

Она вдруг понимает, что совсем забыла: в этой истории были не только она, Гоуст и Соуп. Был ещё один человек. Тот, кому, судя по всему, повезло куда меньше.

— Он вообще... живой? — спрашивает она тихо.

— Как сказать. — Соуп равнодушно пожимает плечами и садится на край кровати. — Саймон изрядно выбил из него дерьмо. Не знаю, как он вообще смог сдержаться, чтобы его не убить.

Эмили мелко вздрагивает.

Перед глазами всплывает лицо Райли. Перекошенное яростью, чужое настолько, что на мгновение он перестаёт быть человеком. Как он методично, яростно вбивал сержанта в землю, стараясь каждым ударом выбить его из реальности. Та ненависть была такой густой, такой концентрированной, что все перепалки, которые когда-то были между ними, кажутся ей до ужаса несущественными.

— Я тоже не знаю, — честно говорит Новак.

Она отворачивается. Наклоняется к рюкзаку и начинает доставать чистые вещи, делая вид, что полностью сосредоточена на этом.

— Ты просто не видел его вчера.

Джонни молчит.

Сидит, уперевшись локтями в колени, смотрит куда-то в пол, словно потёртый линолеум может дать ответы на все вопросы.

Новак переводит тему резко, как человек, который больше не может находиться в этом разговоре и ищет из него любой выход.

— Кейт... — Она прочищает горло, собираясь с духом. — Она звонила кому-нибудь из вас? По поводу моего отлёта домой.

Соуп поднимает взгляд не сразу. Несколько секунд смотрит на неё внимательно, оценивающе, будто понимает, зачем она это спрашивает.

— Да, — отвечает он наконец. — Звонила.

Эмили уже собирается кивнуть и закрыть на этом тему, но он продолжает:

— Но не одна.

Она медленно оборачивается, нахмурившись.

— В смысле?

— В самом прямом, — Джонни говорит буднично, слегка пожимая плечами. — Мы летим все вместе.

Новак замирает. Рука так и остаётся на молнии рюкзака. Взгляд неподвижный.

— Чего?

Соуп выдыхает и откидывается чуть назад, упираясь ладонями в край кровати. И считывает её реакцию, которая уж больно отчётливо видна на лице девушки.

— Кейт уверена, что Миллс сольёт информацию по Ковенанту. По её словам, вопрос времени. Уроду грозит смертная казнь, и он заговорит, если увидит возможность пойти на сделку.

Эмили медленно качает головой, не отрывая от него взгляда.

— И поэтому?

— И поэтому, если это произойдёт, действовать придётся сразу, — продолжает Джонни и на секунду замолкает, подбирая слова. — Чтобы не терять время, она хочет, чтобы мы с Райли уже были в Вашингтоне.

Новак несколько секунд просто смотрит на него. Потом выдыхает коротко, сквозь нос.

— Охуенные новости, — бубнит сержант.

В голосе нет злости. Только нежеланное принятие ситуации, которую она не может изменить.

Она отворачивается к зеркалу.

Поднимает руки и начинает приводить себя в порядок. Пальцы проскальзывают сквозь светлые пряди, расправляют, перекидывают с одной стороны на другую. Она меняет пробор, приглаживает волосы, снова смотрит на отражение, надеясь, что что-то изменится. Уродливая метка никуда не исчезает. Даже под густыми прядями она остаётся заметной. Тёмная, наглая, слишком явная.

Она задерживает взгляд на себе чуть дольше, чем нужно. На уставших глазах. На напряжённой линии рта. На лице, которое внезапно кажется чужим и выдаёт всё, что с ней произошло.

Пальцы медленно опускаются.

Джонни понимает всё без слов. Абсолютно. Ему даже не нужно уточнять. По тому, как Эмили на секунду сжимает губы и отводит взгляд, он уже знает ответ.

— Будет задавать вопросы? — спрашивает он тихо.

— Миллион, — подтверждает Новак сразу. — И снова будет переживать.

Она сухо усмехается, коротко, механически. В этой улыбке нет ни капли веселья. Только констатация факта.

Потому что так и будет.

Джой всегда задаёт вопросы. Не один и не два.

Кто? Зачем? Почему?

И ещё десятки вариаций с тем же посылом, только в другой обёртке. Ей важно знать всё. Понять. Связать. Уложить в свою маленькую, слишком невинную картину мира.

Новак каждый раз отказывается рассказывать подробности. Она никогда не чувствует за собой вины за это. Зачем трёхлетке знать, чем на самом деле занимается её мать? Зачем ей чужая жестокость, чужие ошибки, кровь и грязь, которые не отмыть даже после горячего, снимающего кожу с костей душа?

Эмили выбирала другое. Простые слова. Нейтральные объяснения. Сказки вместо правды. Работу «про людей», «про помощь», «про то, что мама иногда уезжает».

Без деталей. И без последствий.

Она делает неглубокий вдох и медленно выдыхает.

— Ладно, — говорит наконец, больше себе, чем Джонни. — Разберусь.

Чуть позже сто сорок первые выходят на улицу.

Воздух бьёт в лицо. Горячий, сухой, с привкусом топлива и выжженного бетона. Взлётная полоса тянется вперёд ровной серой линией, и самолёт уже ждёт их с приоткрытым люком, который зевает темнотой. Металлическая рампа ловит яркий полуденный свет.

Все трое идут молча.

Ни разговоров, ни попыток их завести. Только размеренные, синхронные шаги.

Девушка не упускает момент, когда Гоуст бросает на неё взгляд, стоит ей выйти из здания. Это происходит быстро. Незаметно. Но она, чёрт возьми, видит.

Его внимание сразу цепляется за лицо. За гематому. При дневном свете он выглядит ещё хуже. Тёмный, тяжёлый, нагло расползшийся по щеке. В прорезях маски глаза на долю секунды темнеют. Взгляд становится резче, жёстче, будто внутри что-то резко сжимается. Челюсть под тканью напрягается.

Это не любопытство.

Это злость, которую он загоняет обратно, вглубь своего существования, прежде чем она найдёт выход.

Лейтенант отводит взгляд почти сразу. Делает вид, что, как всегда, ничего не заметил. Что это вовсе не его дело.

Они почти доходят до рампы, когда Эмили внезапно останавливается.

— Гоуст?

МакТавиш, который идёт немного впереди, не оглядывается. Не сбавляет шаг. Просто продолжает двигаться дальше, к самолёту, оставляя им пространство для вот этого между ними. Он понимает всё мгновенно. И вмешиваться не собирается.

Райли останавливается.

Разворачивается и подходит ближе, сокращая дистанцию до расстояния вытянутой руки. Не нависает. Не давит. Просто оказывается рядом. Достаточно близко, чтобы разговор оставался только между ними.

— Я... — Эмили привычно выкручивает пальцы, чувствуя, как кожа на костяшках натягивается, а слова идут туго, будто застревают где-то на уровне горла. — Я хотела сказать спасибо. За вчера.

Он молчит.

Секунды тянутся медленно. Слишком медленно. Новак смотрит себе под ноги: на мелкие камешки, на потёртый бетон, на собственную тень. Куда угодно, лишь бы не на него. Это охренеть как странно. Потому что это первый раз за долгое время, когда они разговаривают без рыка, без напряжённого обмена язвительными словами на повышенных тонах. Не гавкают. Просто говорят.

— Не за что, — произносит он наконец.

Сухо. В его стиле.

Эмили поднимает взгляд.

В карих глазах, видимых в прорезях маски, слишком много того, что он не должен показывать. Тревога. Сдерживаемая ярость. И что-то ещё. Внимательное, предназначенное только ей. Он прячет это почти сразу, выстраивая привычную стену, но она успевает заметить. Всегда успевает.

Райли кивает вниз, на её предплечье, где из-под закатанного рукава виден синяк. Вот это уже его рук дело.

— Не повторится, — говорит он жёстко.

Эмили выдыхает через нос и дёргает уголком губ.

— Моя ладошка тоже больше не коснётся твоего лица, — сухо бросает она, пытаясь вытянуть это в юмор.

Получается херово.

Плоско. Натянуто.

— Просто забудем, ладно? — бубнит она, не поднимая на него глаз, и разворачивается раньше, чем он успевает ответить.

Эмили поднимается по рампе, шаг за шагом. Металл глухо отзывается под подошвами. Внутри самолёта прохладно и тесно. Она заходит в салон и сразу же замечает Миллса в самом углу.

Скрюченный.

С опущенной головой.

Руки в наручниках покорно лежат на коленях.

Он выглядит сломанным. Маленьким. И это зрелище странным образом успокаивает.

До омерзения прекрасная картина.

Новак садится рядом с Джонни. Тот уже устроился поудобнее и, конечно же, ухмыляется. На губах та самая ухмылка. Раздражающая, слишком понимающая. Пока Гоуста нет рядом, он наклоняется чуть ближе. Уже открывает рот, но сержант быстро его перебивает.

— Только попробуй.

МакТавиш тут же поднимает обе руки вверх, изображая полную капитуляцию. Ни капли раскаяния.

Эмили закатывает глаза.

Нет, Соуп.

Она никогда не ввяжется в это снова. В это — в Саймона «Гоуста» Райли.

Но, Новак, ты же знаешь.

Никогда не говори «никогда».

***

Саймон поднимается в самолёт сразу за Эмили и садится рядом с Джонни. Пластиковое сиденье глухо скрипит, салон пахнет топливом и холодом. Всё привычно. Всё на своих местах.

Новак сидит по другую сторону от МакТавиша. Она что-то тихо рассказывает Джонни на ухо, отрывисто, живо, жестикулируя руками. Пальцы двигаются быстро, уверенно.

Ведёт себя так, как всегда.

Как человек, с которым ничего не произошло.

Единственное напоминание — плохо замаскированные следы от вонючих рук Круза на её лице. Гематома под волосами всё равно заметна, сколько бы слоёв косметики она на неё ни вылила. Днём он выглядит жёстче. Реальнее. И от этого внутри что-то снова неприятно дёргается.

Этим она его всегда бесила и восхищала одновременно.

Чтобы с ней ни случилось, на следующий день она умела быть спокойной. Собранной. Почти собой.

Даже если внутри всё разорвано в клочья. В очередной раз.

Лейтенант не думал, что находиться рядом с ней будет настолько тяжело. Он был уверен, что давно отпустил. Что всё это осталось где-то там, четырьмя годами назад. Там, где они были другими. Там, где между ними не было этого чёртового расстояния: и ментально, и физически.

Он был уверен, что забыл.

А потом увидел её в штаб-квартире ЦРУ.

Живую. Целую. Чертовски, блять, красивую.

Такую же, какой он её помнил.

И он понял. Он врал себе всё это время. Нагло. Упорно. Слишком удобно.

Саймон смотрит прямо перед собой, челюсть сжата, дыхание ровное. Он не поворачивает головы.

В груди неприятно тянет тяжестью.

Давно ты чувствовал это, Райли?

Это ёбаное щемящее давление, которое не простреливает, а давит изнутри, медленно, методично.

Отлично.

Не благодари.

Он разозлился.

По-настоящему, несмотря на то, что обещал сам себе не реагировать.

Он разозлился на себя за то, что вообще позволил этому снова иметь значение. На неё — за то, что стоит одного взгляда, одного движения, чтобы всё полетело к чёрту. На Ласвелл — за то, что почти силком свела их обратно, решив, что старые раны — это незначительная мелочь.

И, в конце концов, на то, во что они превратились.

Ненавидящие друг друга.

Почти незнакомцы.

Райли вылил на неё весь свой гнев сразу. Без безопасной дозы. Без фильтра. Слова шли резкие, злые, прицельные. Он знал, куда бить. Знал всегда. И он вывел её из себя быстро. До красных щёк, до сорванного голоса, до злости в глазах. Даже досадно от того, насколько легко у него это получилось.

А потом была миссия.

Сраная, забытая богом Колумбия.

И Новак начала раздражать. По-настоящему. Не мелочами. Системно. Методично. Она пропускала приказы мимо ушей. Делала по-своему. Ломала выстроенный им порядок. Прилепила ему ёбаную жвачку на маску, надеясь всковырнуть броню самообладания. И у неё почти получилось, если бы в голове раз за разом не проигрывались слова Джонни, сказанные перед миссией: ты сделал ей больно, она будет делать больно в ответ — перетерпи. И, о, лейтенант терпел.

Потому что Саймон прекрасно понимал: это не про дисциплину. Не про стиль работы. Не про то, что у неё, блять, теперь другая жизнь.

Она делала это ему назло.

Потому что так было проще.

Потому что так они оба могли не говорить о главном.

Он закипал. Медленно. Опасно.

Сдерживался ровно до того момента, пока они не вцепились друг в друга в коридоре базы. Близко. Слишком. Глаза в глаза, её дыхание — ему в грудь. Злые слова. Острые.

Когда она ударила его, он знал.

Знал, что стоит на грани, чтобы сделать непоправимое.

Нет.

Не ударить. Не физически.

Морально.

Сказать всё.

Про неё. Про них. Про то, как она ломает его изнутри просто своим присутствием.

Выорать это ей в лицо. Красивое, упрямое, изуродованное яростью. Чувствовать, как её сердце с бешенством колотится ему в рёбра, потому что она прижата вплотную. Знать, что это больнее любого удара.

И он останавливается.

Глотает слова, чтобы не вывалить на неё ещё порцию оскорблений после того, как она посылает его. Сжимает челюсть. Отступает.

Потому что есть обещание. Старое. Вбитое в кости невидимыми шрамами.

Никогда.

Не.

Делай.

Ей.

Больно.

В который раз, Райли?

След от его пальцев на предплечье Эмили орёт громче любых слов. Не шепчет. Не намекает. Орёт.

Чем ты, блять, лучше Круза?

Саймон заперт в своей комнате, в своём маленьком спасительном мирке. Окно нараспашку. Тёплый воздух режет лёгкие. Он курит, выпуская терпкий белый дым наружу, вместе с каждым выдохом выдавливая из себя злость после их очередной за последние два дня перепалки. Не помогает. Ни хуя не помогает. Злость не уходит. Она просто меняет форму. Оседает глубже чем-то омерзительно неприятным.

Он почти закрывает окно. Рука уже тянется к раме. Хочется лечь, вырубиться, чтобы этот сраный, по ощущениям бесконечный день наконец закончился.

И тут — звук.

Далёкий. Рваный.

Крик.

Её крик.

Страх вперемешку с яростью, голос срывается, дрожит, режет по его нервам.

«Пошёл ты!»

Райли замирает. Вся фигура напрягается, мышцы встают колом под одеждой. Дыхание перехватывает. Мир сужается до одной точки. До неё.

Дальше — провал. Будто ему выжигают память раскалённым пламенем.

Он не помнит, как нацепил балаклаву. Не помнит, как вылетел из комнаты, как оказался на улице. Только помнит, что ноги сами упрямо несли его вперёд. В темноте он почти сразу находит их. Две фигуры на газоне, сцепленные в грязи.

Он с самого начала знал: случилось что-то плохое.

В её стиле.

Потому что нихера не изменилось.

Знакомьтесь, Эмили Новак — магнит для неприятностей.

И когда он видит, как этот сукин сын вжимает её в землю своим огромным телом, как она извивается под ним, царапает мокрую грязь ногтями, пытаясь вырваться, у Райли срывает крышу.

Окончательно.

Он с лёгкостью сдирает с неё ублюдка. Бросает на спину рядом и сразу же усаживается сверху, прижимая весом, фиксируя. Первый удар летит автоматически. Второй — с широким замахом. Лицо под кулаком искажается от ужаса, и с каждым размашистым ударом внутри у лейтенанта становится тише.

Легче.

Как всегда, когда есть кто-то, на кого можно выплеснуть всё дерьмо.

Райли не смотрит на Эмили. Принципиально.

Он, блять, боится.

Боится, что, если посмотрит и увидит, что Круз с ней сделал, он реально убьёт его. Без сомнений. Без сожалений. И плевать, что будет потом.

Но он всё равно видит краем глаза. Этого вполне хватает.

Нижняя часть лица девушки в крови.

Белая футболка залита красным.

Её кровью.

Горло сжимается. Удары становятся тяжелее. Медленнее. Прицельнее.

Когда она находит в себе силы подняться с земли, пытается привести его в чувство, шатается и, спотыкаясь, убегает прочь. Райли не раздумывает.

Он поднимается почти сразу.

Следует за ней.

Похуй.

Он ей нужен.

А с этим сраным уродом, который уже едва дышит и хрипит где-то за спиной, захлёбываясь собственной кровью, разберётся кто-то другой.

Ну, или он закончит сам. Чуть позже. Когда Новак не будет рядом.

Она сидит в общей душевой.

Саймон застывает в дверном проёме. Картина врезается в голову жёстко, практически ломая его.

Эмили сидит на полу, прижавшись спиной к стене. Трясётся вся, от макушки до кончиков пальцев. Полотенце прижато к носу обеими руками, и кровь всё равно сочится, капает, не останавливается. Алая. Слишком яркая. Слишком неправильная.

Под её ногами уже собралась лужа.

Не пятна.

Грёбаная лужа.

Райли чувствует, как что-то внутри проваливается. Глухо. Тяжело. Он уже разворачивается. Хочет сходить за льдом, за новым полотенцем, хоть за чем-нибудь полезным. Потому что заставить её пойти к врачу — дохлый номер. Новак ненавидит врачей. Всегда ненавидела. И он это, чёрт возьми, помнит.

«Не уходи».

Он замирает.

И он остаётся. Потому что этих двух слов хватает. Ему хватает.

Потому что он не может иначе.

Саймон молча кивает, остаётся в дверях, сразу же вытаскивает телефон и пишет МакТавишу. Коротко. Без объяснений. Джонни поймёт. Джонни всегда понимает. И не откажет. Даже если до сих пор веселится с «Ковбоями».

Когда приходит Соуп, всё вырывается наружу.

Эмили ломается. Окончательно. Плачет так, что звук режет его изнутри острым лезвием. Глухо, надрывно, будто из неё выдавливают всё, что она держала внутри. Она цепляется за Джонни, вжимается в него, а он принимает её без слов. Обнимает. Держит. Говорит что-то тихое, успокаивающее, нужное.

Саймон стоит в стороне.

И не знает, куда себя деть.

Он.

Ненавидит.

Когда.

Она.

Плачет.

Это чувство жрёт изнутри. Смотреть, как Соуп легко взаимодействует с ней — больно. Не потому, что Джонни что-то делает не так. А потому, что делает всё правильно.

Потому что лейтенант не может.

Не может обнять.

Не может стереть слёзы с её лица.

Не может взять на руки и унести.

Не может уложить в кровать, накрыть одеялом, остаться рядом.

Не может, блять.

Он знает это.

Потому что потерял это право.

Утром его выдёргивает из сна резкий звук, сочащийся сквозь тонкие стены. Её будильник.

Почти сразу — шаги. Голос Джонни.

Райли встаёт сразу же. Без раздумий. Идёт следом. Не потому, что его звали. А потому, что должен убедиться, что она в порядке.

Саймон почти стучится в дверь.

Рука уже поднята, костяшки напряжены, мышцы помнят движение. Ещё секунда — и он бы постучал. Или ввалился без приглашения, как умеет.

Он останавливается.

Голоса тихие. Приглушённые. Но он слышит всё. Каждое их слово.

Он опускает руку и отдёргивает её назад, приходя в бешенство от самого себя. Он подслушивает по-детски. И ненавидит себя за это, но всё равно остаётся. Потому что ему не похуй, хотя и должно быть.

«И снова будет переживать».

Лицо Райли непроизвольно кривится, когда он понимает, о чём идёт речь. О ком идёт речь. Даже думать не надо.

Эмили явно ждал кто-то.

Не здесь. Там, в её новом доме. В Вашингтоне.

Кто-то, к кому она рвалась всё это время. Кто-то, ради кого она так яростно хотела улететь первым же рейсом после миссии.

Он помнит слишком отчётливо.

Как она почти умоляла Ласвелл по телефону, когда они только прилетели в Мексику. Её голос напряжённый. Слишком быстрый. Слишком живой. Она спешила к кому-то, кто, по всей видимости, делал её счастливой каждый день. Очевидно.

Пиздец.

Ты что, ревнуешь, Райли? Серьёзно?

Можешь пойти и ударить кулаком о стену посильнее. Может, полегчает. А может — нет, что вероятней.

Он откидывает голову назад и упирается затылком в жёсткую внутреннюю обшивку самолёта. Пластик холодный, неприятный и врезается в затылок через ткань его маски. Скрещивает руки на груди и пытается успокоить колено, которое ходит ходуном вверх-вниз, выдавая его внутреннее состояние.

Разговор рядом в конце концов стихает, уступая место тишине.

Проходит немного времени, и он понимает: она спит. Голова Эмили устроилась на коленях Джонни. Соуп сидит неподвижно, одной рукой лениво, почти машинально поглаживая её плечо, которое медленно поднимается и опускается от ровного дыхания.

Саймон смотрит на это краем глаза.

И почти завидует. Без «почти». Просто завидует.

— Раздражаешь, — шепчет МакТавиш, слегка толкая его бедро ногой.

— Отъебись, — цедит Райли, не глядя на него, сжимая челюсть.

— Вы оба раздражаете, если честно.

Саймон медленно поворачивает голову в сторону Соупа и хмурится. Взгляд тяжёлый, предупреждающий.

Тот закатывает глаза и осторожно подаётся телом к лейтенанту, стараясь не разбудить Эмили. Девушка от лёгкого смещения тихо выдыхает и устраивается удобнее, подсовывая ладонь под ударенную щёку. Пальцы расслабляются. Дыхание выравнивается. Спит крепко.

— Так и будете вести себя как маленькие дети, а? — Голос Джонни серьёзный, без привычной усмешки. — Или вам реально нравится сраться до соплей?

Саймон отвечает не сразу. О да, он в ебучем экстазе от их нынешних отношений с Новак.

— Всё сложно, — бросает наконец лейтенант.

Соуп недовольно хмыкает, качает головой.

— Ну да. Конечно. — Он понижает голос ещё сильнее. — А если попробовать поговорить? Нормально. Спокойно. Без взаимных оскорблений. Как, не знаю... взрослые люди? Может, вдруг станет легче?

Райли молчит.

Думает.

Спокойно и нормально.

Это вообще про них?

Про него — точно нет. Про неё — тоже.

Два человека с короткими фитилями и привычкой взрываться с полуоборота. Достаточно одного слова. Одного взгляда. Одного неправильного тона.

И всё. Полный крах.

— Dà chaora chruaidh (Два упёртых барана), — тихо добавляет Джонни.

Саймон морщится. Он понял.

Два упёртых барана.

Идеально.

Самолёт садится в Вашингтоне, когда город уже тонет в вечерних сумерках. Свет мягкий, тёплый, обманчиво спокойный.

Новак почти жалобно умоляет поехать сразу домой. Без заезда к Кейт. Голос усталый, но упрямый. Хочет просто исчезнуть за дверью своей квартиры и никого не видеть. И немудрено.

Гоуст с МакТавишем не возражают, потому что понимают.

Им есть чем заняться и без неё. Миллса доставят сами. С Кейт переговорят сами. Потому что сержанту нужен отдых. Настоящий. Даже если она из кожи вон лезет, стараясь изобразить, что всё в порядке.

Машина уже ждёт сорок первых, но Эмили вызывает такси. Не хочет их задерживать.

Они стоят и ждут.

Терпеливо.

Молча.

Когда подъезжает убер, Новак тянется к Джонни. Обнимает его за шею. Крепко, по-настоящему, и шепчет что-то на ухо, кидая взгляд на Саймона. МакТавиш кивает, улыбается мягко и подталкивает её к машине.

Потом она поворачивается к Райли.

Просто кивает. Без слов.

И он кивает в ответ, сжимая челюсть.

Потому что Райли снова боится. Самого себя.

Боится сорваться с места и сесть в эту чёртову машину вместе с ней. Просто поехать следом. Довезти эту ненормальную до самой двери квартиры и только потом выдохнуть. Настолько переживает за её безопасность, что это бесит.

Что с ней может случиться?

Да что, блять, угодно.

Он ни капли не удивится, если на неё внезапно рухнет огромный метеорит. Прямо с неба. Именно на неё. Потому что, если во вселенной есть человек, которому так везёт, — это Эмили, мать её, Новак.

Саймон заставляет себя стоять на месте. Не двигаться. Не пялиться вслед машине слишком долго. Просто будет ждать. Она наберёт Соупу, когда доедет. Так всегда. И он будет ждать вместе с сержантом. Как нормальный, рациональный человек. Без хуйни в голове. Абсурд.

Когда сто сорок первые приезжают в здание ЦРУ, всё проходит быстро. Миллса передают ожидающим агентам, которые уже смотрят на него как на кусок мяса для допроса. Никому не интересно, как он дышит. Или дышит ли вообще. Главное — вытрясти из него информацию. И неважно, каким способом.

Потом — третий этаж. Привычный кабинет. Те же стены. Тот же запах.

Кейт, как и всегда, сухо хвалит их. По делу. Коротко. Без лишних эмоций.

И ни слова про Новак.

По всей видимости, Эмили уже успела предупредить её. Заблаговременно.

Расскажет ли она о произошедшем?

Райли почти уверен. Нет. На девяносто девять процентов.

Кейт слишком за неё переживает. Считает дочерью, пусть никогда не скажет этого вслух, потому что это и так очевидно. Если бы она узнала, что случилось, устроила бы ад. Лично прилетела бы в Мексику и закончила то, что лейтенант не довёл до конца. И это было бы... логично? Райли бы помог. Без раздумий.

Когда они выходят из штаб-квартиры, Джонни и Саймон молча садятся в машину, которая, как всегда, ждёт их на стоянке. Двигатель рычит, и они мчатся по начинающему засыпать мегаполису. Едут в квартиру в центре от ЦРУ, которую Ласвелл отдала им когда-то в бессрочное пользование, чтобы не тратить деньги на съём.

Они доезжают быстро. Поднимаются на нужный этаж.

Расходятся по комнатам, чтобы посвятить немного времени себе.

А потом, почти сразу, не сговариваясь, выходят в гостиную.

Райли тяжело опускается на диван. Соуп идёт к холодильнику и достаёт бутылку бурбона. Припрятанную. На такие случаи. Когда усталость жрёт изнутри и хочется напиться, чтобы хотя бы на пару часов перестать крутить мысли в голове.

Дерьмовые дни.

Для всех них.

Саймон делает первый глоток и прикрывает глаза. Алкоголь обжигает горло, оседает внутри приятным теплом.

Да.

Вот этого ему и не хватало.

Они сидят молча, медленно опустошая гранёные стаканы. Тишина не давит — она привычная. Почти комфортная. Но вопрос в голове лейтенанта всё равно никуда не девается. Он зудит. Гложет. Сидит под кожей и никак не может найти оттуда выход.

Алкоголь делает своё дело.

Кровь становится горячее. Мысли — смелее.

Насрать.

— У Новак кто-то есть? — Райли смотрит на МакТавиша в упор.

Джонни тут же поднимает брови.

— С чего ты взял?

Об этом Саймон не подумал. Но юлить смысла он не видит. Во-первых, не в его стиле. Во-вторых, Джонни всё равно всё считает. Всегда считывал со своей природной проницательностью. И его самого — тоже. Почему он спрашивает именно у него. Почему сейчас. Почему с таким ебучим напряжением в голосе, будто от его ответа зависит существование всего мира.

МакТавиш слишком тесно был связан с Эмили все эти годы. Слишком. Каждые пару месяцев — к ней. Обязательно с подарками, аккуратно упакованными в яркие упаковки. Райли не задавал вопросов. Ни разу не поехал с ним. Ни разу не напросился.

Потому что что?

Потому что он, блять, лишился права.

— Слышал, как вы разговаривали утром в её комнате, — говорит он прямо, без попыток сделать вид, что ему похуй.

Соуп со звоном ставит стакан на стеклянный кофейный столик. Звук резкий, неприятный. Он совсем не выглядит удивлённым. Скорее, уставшим. Скрещивает руки на груди.

Плохой знак.

Райли знает этот жест слишком хорошо.

— Нет, — говорит Джонни после короткой паузы. — У неё никого нет.

Саймон хмурится.

И с трудом гасит рвущийся наружу выдох облегчения. Сердце в груди делает лишний, совершенно ненужный удар.

Опять, лейтенант?

Серьёзно?

— О ком тогда вы говорили? — давит он, не отпуская.

Соуп молчит.

Райли смотрит прямо на него. В упор. Ловит микродвижения: смену выражений, быстрые тени эмоций, которые пролетают по лицу МакТавиша за доли секунды. Видит, как его буквально рвёт пополам.

Сказать — не сказать.

Предать доверие Эмили — сохранить его.

И, конечно, он выбирает второе.

— Не могу сказать.

— Серьёзно? — Гоуст снова делает глоток бурбона.

Алкоголь вновь обжигает горло, но внутри в этот раз легче совсем не становится.

— Абсолютно. — Джонни кивает.

Саймон хмыкает.

Стоило ожидать.

У них с Эмили слишком крепкая, плотная связь. Почти с первого дня, с первой совместной миссии в Адале. Они научились читать друг друга без слов. Прикрывать, не задавая вопросов. МакТавиш не предаст её. Ни за что. Она не простит. И он это знает.

Но Джонни колеблется.

И Райли это видит.

Насколько близка ему была Новак, настолько же близок ему и сам Саймон. И это, блять, огромная проблема. Он уже четвёртый год стоит между двумя людьми, которых не хочет терять.

— Подумай сам, ладно? — Соуп смотрит на него слишком внимательно, вдавливая тяжёлым взглядом. — Давай. Почему она тогда не вернулась? Почему она не смогла вернуться?

МакТавиш пытается направить его мысли в верное русло. Не давит. Не разжёвывает. Просто толкает туда, где Райли сам не хотел копаться.

И Саймон думает. По-настоящему.

Вспоминает каждое своё слово, сказанное ей в тот день. Каждую паузу. Каждый сорвавшийся тон. Каждый момент, где надо было заткнуться. А он не заткнулся, продолжая топить её обвинениями, будто виновата она.

Он тогда испугался. Не слегка. Не «нервно». А до холодного пота под аккуратно выстроенной бронёй.

Ребёнок.

Как только он прочитал приговор на том листке бумаги, его почти стошнило. Потому что это случилось без предупреждения. Без возможности отойти в сторону и переждать, пока всё не успокоится. Он не был готов. Ни к ответственности. Ни к будущему. Ни к тому, что от него кто-то будет зависеть не на миссии, а всегда. Постоянно.

Она тоже не была готова. Он это видел. Но Эмили смело держалась, в отличие от него.

Говорила ровно. Медленно. Слишком бережно. Пыталась привести его в чувство всеми своими силами. А он...

Он сломался.

Потому что помнил своего отца.

Грубые руки. Запах алкоголя, разбросанные шприцы по всему дому. Голос, от которого хотелось вжаться в стену и исчезнуть, чтобы тебя не трогали.

Человека, который приходил домой злым и уходил ещё злее. Человека, рядом с которым ребёнок был не радостью, а раздражителем.

Он боялся стать таким же.

Боялся проснуться однажды и понять, что ненавидит собственное отражение.

Боялся сорваться.

Боялся, что причинит боль.

Стать никудышным. Опасным. Ломающим.

И вместо того чтобы сказать это честно, по-человечески, он начал защищаться. Нападать.

Сколько же дерьма он ей тогда наговорил.

Каждое слово — нож. Медленно. Прицельно. По самую рукоятку ей в грудь до упора.

И он слышал, как она плакала. Слышал, как падали в сумку вещи. Как она безуспешно пыталась не всхлипывать, скрывая, насколько больно он ей сделал.

А он стоял по другую сторону двери. Спиной прижатый к дереву. И слушал. Как ебучий трус.

Его отпустило на следующий день. Как всегда. Когда уже поздно.

Он не спал всю ночь. Крутил всё в голове, собирал себя заново, убеждал, что сможет. Что они справятся. Что он не его отец и никогда им не станет, чего бы ему это ни стоило. Что он лучше. Он был готов. Реально готов.

Но, блять, слишком поздно.

Новак уже не было.

Она исчезла. На четыре сраных года.

Его сообщения не доходили.

Звонки — в пустоту.

Каждая попытка — мимо. И его жизнь — мимо.

Оставалась только Ласвелл.

Он спрашивал у неё. Раз за разом. Как у Эмили дела. Жива ли. В порядке ли.

И каждый раз получал одно и то же:

«У неё всё хорошо».

Без деталей. Без подробностей. Без права знать.

А ему хотелось знать всё. Как она живёт. Счастлива ли.

Так почему же она не вернулась?

И тут его накрывает.

Мысль — резкая, мерзкая, почти невыносимая. Заставляющая тошнить от самого себя.

Он даже не хочет её додумывать. Она кажется безумной. Неправильной.

А что если...

Он сжимает стакан так, что костяшки белеют. Горло сжимается. Дыхание сбивается.

— Она оставила ребёнка?

Слова срываются с языка сами. Глухо. Почти шёпотом.

Он спрашивает, даже не рассчитывая услышать подтверждение. Просто чтобы выбросить это из головы. Закрыть тему. Задушить эту мысль.

Но этот короткий кивок МакТавиша...

Райли прикрывает глаза, с силой смыкая веки. До боли. До пляшущих огней под черепом. Воздух вдруг становится густым, тяжёлым, как перед обмороком. Комната плывёт. Или это он сам?

Отлично, Райли.

Давай. Блевани.

— Почему ты не сказал? — Голос хрипит, рвётся, не слушается.

Соуп встаёт. Медленно. Отходит на несколько шагов в сторону своей комнаты и оборачивается.

— А должен был?

— Блять. Да? — Саймон усмехается почти истерично, коротко, не узнавая собственный голос.

Руки начинают дрожать. Мелко. Зло. Его, блять, трясёт.

Вот почему она вела и ведёт себя так.

Вот почему исчезла.

Вот почему четыре года тишины.

Его вина?

Её?

Или их обоих?

— Нихера подобного. — Джонни щурится. — Ты тогда предельно ясно дал ей понять, что тебе это не нужно. Разве нет?

Осуждение в его глазах никак не спрятать. Соуп знал. Всегда знал. Тот разговор. Слово в слово.

И Райли вдруг понимает, почему МакТавиш так часто был рядом с Новак.

Почему он — нет.

Потому что он нихера не знал.

А если бы знал?

Мысль не успевает оформиться, прежде чем голова не поспевает за вибрирующим миксом эмоций телом.

Саймон вскакивает с дивана. Понимание сменяется бессильной яростью. Чистой. Неконтролируемой. Каждое слово Соупа — не оскорбление. Это подтверждение, что Райли — идиот. И это злит.

Он подходит вплотную к сержанту.

Смотрит на него, прожигая взглядом. Кулаки сами сжимаются. Тело готово. Бешеное. На грани.

— Ты знаешь, что это не так.

— Неужели? — Бровь МакТавиша издевательски взлетает вверх. — Ты обосрался, Саймон. Вспомни, что ты наговорил ей. Из-за тебя она уехала.

Он помнит.

О да, он помнит каждое слово, будто это было вчера.

И это добивает окончательно.

Райли дёргается вперёд, вминая Джонни в стену, сжимая ткань футболки у него на груди. Стена глухо принимает удар. Проще выместить всё на нём. Проще, чем разорвать себя изнутри.

Но Соуп не из тех, кто сдаётся.

Он отталкивает Гоуста и тут же заряжает ему кулаком по челюсти. Чётко. С хлёстом. Лейтенант даже не чувствует боли. Сознание уже заволокло белой дымкой, а мышцы закислились адреналином.

Он бросается обратно.

Сбивает Джонни с ног, валит на пол, нависает сверху и оставляет удар в районе брови. Кость встречается с костью. Глухо. Жёстко.

Соуп рычит и резким броском скидывает его с себя. Теперь сверху он. Весомо. Кулак Джонни влетает в лицо лейтенанта с влажным хлюпаньем. У него сразу щиплет в уголке губы, рот наполняется солёной кровью. Сука.

Саймон рывком освобождается. Похуй, что лучший друг.

Они катаются по полу, цепляясь, не считая сами удары и их силу. Локти. Колени. Кулаки. Куда попало. Сколько попало. Контроля — ноль. Есть только злость и годы, проведённые в сраных секретах.

Но Гоуст опытнее. И больше. Намного.

Он перехватывает инициативу, вминает Джонни в пол и нависает сверху, занося руку для очередного удара.

— Злись лучше на себя, — вдруг шипит МакТавиш. — Тут никто кроме тебя не виноват.

И Райли замирает.

С закинутым к лицу кулаком смотрит на лежащего под ним Соупа. Взгляд пустой, стеклянный. Ярость отпускает медленно, возвращая ясность сознания. Остаётся только гул в ушах и тяжесть в груди. Он приходит в себя. Поздно, как всегда.

Саймон скатывается с Джонни и падает на спину, ударяясь лопатками о твёрдый пол. Лежит, раскинув руки, тяжело дышит, втягивая воздух рваными, жадными вдохами. Грудь ходит ходуном. Сердце колотится, словно пытается вырваться из грудной клетки наружу. Во рту слишком много соли.

В чём МакТавиш не прав?

У всякого выбора есть последствия.

Разве это не твоя любимая фраза, Райли?

Они лежат молча какое-то время. Рядом. Почти касаясь плечами. Оба пялятся в потолок, как два сраных идиота. Эмоции пульсируют внутри, бьются о рёбра, не находя выхода и облегчения.

— Извини, — первым говорит Джонни.

Саймон морщится.

Зря.

Это он должен был сказать первым.

— И ты, — глухо отвечает он, не поворачивая головы.

Тишина возвращается.

Райли думает.

Думаетдумаетдумает, блять.

Осознание накрывает резко. Без подготовки. Как удар под дых. Как контрольный.

Как она справилась?

Одна.

Беременная.

Сломанная. Им.

Без него.

Какого хуя ты тогда не сломался, лейтенант? Или сломался? Просто по-другому?

Когда ты чувствовал себя настолько хуёво, Райли? Ответ очевиден. Прямо сейчас.

Вот к кому она рвалась. Вот кто был её якорем. Вот почему она не вернулась.

Не мужчина. Ребёнок. Её ребёнок. Их.

Вот о ком она думала, пока была со сто сорок первыми. Пока улыбалась. Пока делала вид, что всё нормально. Как же это, блять, очевидно. И какой же он слепой долбоёб.

— Джой, — вдруг произносит Джонни.

Имя падает в тишину мягко. Осторожно.

Саймон поворачивает голову и смотрит на МакТавиша. Тот всё так же лежит, уставившись в потолок, даже не глядя на него.

— Что? — тупо переспрашивает Райли.

Слова не сразу доходят.

— Её зовут Джой.