Два сапога пара

Буквально за пару минут до того, как менеджер «Фальконс» должен был отправить официальное уведомление оргкомитету о снятии команды с турнира, в дверь его номера ворвались два запыхавшихся беглеца. Есения, всё ещё бледная, но с горящими решимостью глазами, и Максим, излучавший показную, но неуверенную браваду. Последовал короткий, но напряженный спор на повышенных тонах.

— Вы с ума сошли! Её выписали! Она в порядке! — горячился Максим, широко жестикулируя.

— Я полностью заряжена и готова идти в бой, — настаивала Есения, стараясь стоять прямо и не выдать слабость в ногах. — Дэнни... Дэнни просто переволновался. Он принял это решение самолично, не разобравшись.

Им удалось убедить менеджера — не столько силой аргументов, сколько нахрапом и отчаянной энергией, исходившей от Есении. Уведомление отложили. «До утра», — строго предупредил менеджер, глядя на них с нескрываемым сомнением.

Они выскочили из номера, и Есения, чувствуя, как последние силы покидают её, почти бегом бросилась к своему этажу. В голове крутилась одна мысль: «Четыре часа. У меня всего четыре часа на сон». Она намеренно не считала те несколько часов беспамятства под капельницей — это не в счёт. Это было провалом, а не отдыхом.

Добежав до своей двери, она с дрожащими от усталости пальцами судорожно стала искать ключ-карту. Наконец, щелчок, и дверь подалась. Она уже сделала шаг в спасительную темноту номера, как вдруг замерла, застыв на пороге.

Из комнаты напротив, явно разбуженный каким-то ночным позывом, вышел Илья. Весь заспанный, в мятом футболке и спортивных штанах, он сонно потер кулаком глаз и неуверенно направился в сторону кулера с водой в конце коридора. Его волосы торчали забавными вихрами, а движения были медленными и разморенными.

Сердце Есения упало куда-то в пятки. Она прижалась к косяку двери, стараясь стать как можно уже, превратиться в тень, в часть интерьера. Она молилась всем богам, которых знала, и даже тем, о которых не слышала, чтобы он её не заметил. Не сейчас. Совсем не сейчас, когда она выглядела как призрак, вернувшийся с того света, а на её совести была целая операция по побегу и отмена решения тренера.

Она затаила дыхание, следя за его силуэтом боковым зрением. Он прошел мимо, в полуметре от неё, даже не повернув головы, весь погруженный в свой сонный ступор. Только когда он скрылся за углом, она выдохнула порывистым, сдавленным звуком и, словно вор, юркнула в номер, тихо, но быстро прикрыв дверь за собой.

Спиной прислонившись к прохладной поверхности двери, она зажмурилась, слушая, как бешено колотится её сердце. Пронесло. На этот раз пронесло. Но до утра оставалось ещё несколько часов, и она знала — главные битвы были ещё впереди.

***

— Вот же черт! — вырвалось у Есении сквозь сжатые зубы.

Утро было недобрым. Жестоко короткий сон не принес облегчения, лишь тяжелую, свинцовую вату в голове и предательскую слабость в мышцах. Она пыталась наступить на ногу, чтобы попасть в вторую штанину спортивных штанов, но мир упрямо расплывался, плыл перед глазами. Нога промахнулась, тело потеряло точку опоры, и девушка с глухим стуком грохнулась на пол, задев макушкой о жесткий край тумбочки.

«Только не синяк, только не синяк на самом видном месте», — пронеслось в голове сквозь тупую боль. Стиснув зубы, она поднялась, пошатываясь, и, наконец, с третьей попытки справилась с одеждой. Последним усилием воли она брызнула в воздух каплю любимых духов и шагнула в коридор, как на эшафот.

Там ее уже ждал Максим. Он прислонился к стене, и его глаза отчаянно слипались. Выглядел он так, будто провел ночь не в собственной кровати, а на дикие пляжах солевого запоя.

— Я вчера уговаривал менеджера, — хрипло проскрипел он, не открывая глаз. — Теперь твой черед. Ты уговариваешь Дэнни.

— Что? — Есения аж подпрыгнула, от чего голова снова закружилась. — Макс, мы же договорились...

— Договорились, что ты играешь! — он наконец разлепил веки и повел перед собой руками, как будто размазывая невидимую картину. — А уговаривать тирана — это твоя работа. Я обеспечу моральную поддержку. Молчаливую.

Она хотела возразить, но лишь бессильно махнула рукой и, глубоко вздохнув, поплелась по коридору к роковой двери. Однако независимость ее закончилась ровно через два шага. Пол ушел из-под ног, и мир снова накренился. Максим, ругнувшись, подхватил ее под локоть, не дав шлепнуться на ковер во второй раз за утро.

— Знаешь, я все больше и больше жалею, что согласился помочь тебе, — пробормотал он, буквально волоча ее за собой. — Не смотри на меня так, как будто я твой палач! Я просто не хочу, чтобы тебя вынесли с турнира на носилках. Окончательно.

Так, в нелепой позе — она, почти виснув на его руке, пытаясь казаться бодрой, и он, сонный и раздраженный спасатель, — они доплелись до номера Дэнни. Несколько томительных минут они простояли в молчании перед темной деревянной дверью, словно школьники перед кабинетом директора. Есения пыталась отдышаться, Максим — найти в себе остатки храбрости.

Наконец, она подняла дрожащую руку и постучала. Стук показался ей до неприличия громким в утренней тишине отеля.

Внутри послышались невнятные шаги, бормотание, и через добрых пять минут дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял Дэнни. Заспанный, с помятым лицом и взъерошенными волосами, в мятом халате. Он смотрел на них воспаленными, ничего не понимающими глазами, медленно переводил взгляд с Есении на Максима и обратно. И, к бесконечному счастью двух молодых заговорщиков, в его взгляде не было ни гнева, ни подозрения — лишь тупая, животная усталость и вопрос: «Кто вы и зачем вы меня разбудили?»

— Дэнни, мы не снялись с турнира и будем играть! — Есения выпалила заранее заученную тираду, стараясь стоять как можно прямее и не описываться на руку Максима. — Я чувствую себя превосходно, заряжена на все сто и вообще все будет чики-пики... пуки... Короче, шикарно!

Последнее слово прозвучало уже чуть менее уверенно. Она стояла, пытаясь изобразить на лице сияющую, бодрую улыбку, которая получилась скорее болезненной гримасой.

Дэнни молча смотрел на нее. Его заспанное лицо не выражало ровным счетом ничего. Секунду, другую. Затем, без единого слова, он с невозмутимым видом захлопнул дверь прямо перед их носами. Раздался оглушительный щелчок замка.

В коридоре воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Есении.

— Он... пошел выбирать оружие, которым нас убить? — тихо, почти благоговейно, поинтересовался Максим, уставившись на деревянную панель.

— Или пишет гневную речь, — поддержала его Есения с той же мрачной серьезностью. — На несколько листов.

Они простояли так еще минут семь, боясь пошевелиться, словно ожидая взрыва. Уже было решено, что пора с позором ретироваться, как дверь снова распахнулась — на этот раз резко и с громким хлопком.

В проеме, во всем своем грозном обличье, стоял Дэнни. Он был уже одет, волосы торчали еще неистовее, чем пять минут назад, а в глазах полыхала такая ярость, что воздух вокруг, казалось, закипел.

— Так-так-так, — его голос был низким, раскаленным до бела шепотом, от которого по спине побежали мурашки. — Значит, «шикарно»? «Чики-пуки»? В четыре утра мой менеджер чуть не поседел! Мне оргкомитет слал вопросительные знаки размером с дирижабль! А вы, два... два сапога пара, являетесь ко мне на порог с синяком на лбу размером с персик и с лицом, как у призрака, которого только что вытянули с того света, и несете эту... эту ахинею!

Он сделал шаг вперед, и они инстинктивно отпрянули.

— Ты, — он ткнул пальцем в Есению, — стоишь, держась за Максима, как пьяная балерина за станок! А ты, — палец перевелся на Максима, — смотришь на меня глазами затравленного хорька, который понимает, что его сейчас съедят! И вы мне тут про «превосходно»?!

Есения и Максим молча стояли, опустив головы, и только хлопали глазами, словно пытаясь вызвать жалость. Все аргументы, все заранее придуманные оправдания разлетелись в прах под этим шквалом.

Дэнни тяжело дышал, его кулаки сжимались и разжимались. Казалось, еще секунда — и он действительно возьмется за первое попавшееся под руку оружие. Но вдруг он с силой выдохнул, и его плечи обвисли. Он сгоряча махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливых мух.

— Ладно! Черт с вами! Хотите играть — будете играть! Но слушайте сюда и запоминайте раз и навсегда! — он снова наклонился к ним, и его голос стал металлическим. — Если кожа Есении станет хоть на тон белее, чем сейчас, я лично, своими руками, убью Максима. Медленно и болезненно.

Рот Максима открылся, чтобы возразить, выкрикнуть «Но почему я?!», но Дэнни резко прервал его, вновь тыча в него пальцем.

— Тихо! Потом поговорим. Отдельно. И поверьте, вам это не понравится.

Словно два провинившихся школьника, они молча кивнули и, не дожидаясь, пока Дэнни придумает что-то еще более обидное или унизительное, буквально испарились из его поля зрения. Их побег в лифт и по коридорам к тренировочному залу был больше похож на бегство с места преступления.

Пустой зал встретил их гулким эхом и запахом пластика и пыли. Стеллажи с зарядными станциями, ряды мониторов, погасшие сейчас, — все это выглядело как арена предстоящей не столько игры, сколько суда. Максим грузно плюхнулся в свое кресло, откинул голову назад и закрыл глаза, всем видом показывая, что предпочел бы сейчас находиться где угодно, но только не здесь.

Есения заняла свое место рядом, но не включала компьютер. Она сидела, сгорбившись, и нервно теребила край своего объемного свитшота, закатывая рукав и снова его опуская. Каждая частица ее существа кричала о желании стать невидимкой. Она с ужасом ждала момента, когда дверь откроется и в зал начнут заходить остальные. Встречаться с их взглядами — с упреком, с вопросом, с жалостью — было невыносимо. Но больше всего на свете она боялась остаться наедине с Ильей.

Память с навязчивой четкостью воспроизводила картины прошлой ночи: его изможденное лицо, его теплые руки, сжимающие ее ладонь, его тихий, сорвавшийся голос. А потом — его губы у ее лба. Этот поцелуй-оберег, который сейчас чувствовался как клеймо. Он видел ее сломленной, беспомощной, настоящей. А теперь ей снова предстояло надеть маску «собранной и готовой к бою» рыжеволосой занозы. Несоответствие было слишком мучительным. Каждый взгляд Ильи, полный немого вопроса, будет буравить ее, напоминая о той слабости, которую она так отчаянно пыталась похоронить в больничной палате. Она сжалась в комок, стараясь занять как можно меньше места, и уставилась в темный экран монитора, видя в нем лишь собственное бледное, испуганное отражение.

Дверь в тренировочный зал с тихим щелчком открылась, и первым вошел Дамьян. Его взгляд, всегда аналитический и спокойный, мгновенно нашел Есению. Он не стал ничего говорить, лишь коротко, почти незаметно кивнул ей, словно констатируя факт: «Ты здесь. Идем дальше». В его молчании не было ни осуждения, ни восторга — лишь принятие, и в этом была своя порция облегчения. Он прошел к своему месту, не нарушая хрупкую тишину.

Следом вкатился Никола. Он остановился у порога, засунув руки в карманы, и его внимательный, пронзительный взгляд изучающе скользнул по Есении с ног до головы. Он заметил неестественную бледность, тень под глазами, но также и упрямый жест подбородка.

— Живая, — констатировал он своим хрипловатым басом, и в этом одном слове прозвучало и облегчение, и сдержанная поддержка. — И цвет лица... почти как у человека. Уже хорошо.

Он почти по отцовски потрепал ее по плечу, проходя мимо, и этот мужской жест значил больше, чем тонны слов.

И вот дверь открылась снова, и в проеме показался Илья.

Он замер на пороге, его взгляд, полный беспокойства, мгновенно нашел Есению, приковался к ней и, казалось, впитал в себя каждую деталь. Он выглядел так, будто не спал вовсе. Темные круги под глазами, бледность, сам он был собран, но внутри, судя по всему, бушевала буря.

Его первым импульсом было броситься к ней. Это было написано во всем его существе — в порывистом движении вперед, в том, как его пальцы сжались в кулаки. Он хотел спросить, проверить, дотронуться, убедиться, что она действительно здесь и с ней все в порядке.

Но он заставил себя остановиться. Его взгляд скользнул по Максиму, по остальным ребятам, по пустому креслу тренера. Он понимал — сейчас не время. Не здесь. Не при всех. Любое его слово, любой жест будут вынесены на всеобщее обозрение, станут предметом обсуждения и дополнительным стрессом для нее.

Внутренняя борьба была написана на его лице. Он сделал шаг к своему компьютеру, потом снова украдкой взглянул на нее. Его пальцы нервно барабанили по столешнице. Он видел, как она избегает смотреть в его сторону, как вся сжалась, и это ранило его сильнее любой агрессии. Ему хотелось крикнуть: «Это же я! Ты можешь на меня смотреть!», но он сглотнул этот ком и отвернулся, делая вид, что с головой уходит в проверку настроек мыши. Однако напряжение в его спине, в сцепленных челюстях выдавало его с головой. Он сидел, словно на иголках, каждым нервом чувствуя ее присутствие в нескольких метрах от себя и не имея возможности даже обменяться парой слов. Это было пыткой — сидеть так близко и в то же время бесконечно далеко, зная, что она страдает, и без возможности ее утешить.

В комнате на какое-то время воцарилась неловкая, гулкая тишина, нарушаемая лишь щелчками Николы, бесцельно листающего меню на мониторе, и нервным постукиванием карандаша по столу от Дамьяна. Внезапно дверь распахнулась, и в зал вошел Дэнни. Его лицо было невозмутимым, но за ним, словно тень, следовал командировочный врач, неся в руках компактный, но явно медицинский чемоданчик.

На удивленные и вопросительные взгляды команды Дэнни флегматично махнул рукой.

— Вы думали, я шутил? — его голос прозвучал ровно. — Нет. Считайте это техникой безопасности. И своеобразным наказанием для нашей самоуверенной пациентки.

Врач, игнорируя раздраженный, почти панический взгляд Есении, подошел к ней. Молча, профессиональными движениями, он закрепил на ее запястье эластичный ремешок с небольшим пластиковым датчиком.

— Это пульсоксиметр, — безразлично пояснил он, видя ее недоумение. — Будет отслеживать вашу частоту сердечных сокращений и сатурацию. Если показатели выйдут за критические рамки, тренировка будет немедленно остановлена. По-моему, более чем справедливо.

Есения смотрела на датчик, как на наручники. Ее щеки горели от унижения. Она пыталась поймать взгляд Ильи, ища поддержки, но он смотрел на прибор с мрачным одобрением.

Дэнни прошелся перед шеренгой компьютеров, его взгляд скользнул по каждому лицу, задерживаясь на бледном лице Есении и на датчике на ее руке.

— Отлично. Теперь, когда у нас есть собственный кардиограф, — его голос стал жестким и деловым, — выслушайте меня внимательно. Тренировка сегодня будет не на тактику и не на прицел. Сегодня мы будем учиться одной простой вещи — доверять друг другу.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Вы все видели, что произошло. Вы все знаете, на каком мы волоске. Доверие в команде — это не просто красивые слова. Это когда ты знаешь, что товарищ прикроет твой угол, даже если у него самого трясутся руки. Это когда ты не боишься ошибиться, потому что знаешь — команда тебя подхватит. А не осудит. А не посмотрит с укором.

Он посмотрел прямо на Есению.

— И это также значит — иметь смелость признать свою слабость и принять помощь. А не травить себя таблетками, надеясь, что пронесет. Понятно?

Она молча кивнула, сжимая под столом кулаки.

— А вы, — Дэнни обвел взглядом остальных, — должны доказать ей и самим себе, что вы — та самая страховка. Та самая сетка, которая не даст упасть. Мы сегодня отрабатываем командные сценарии. Самые простые. Но с одним условием: постоянный обмен информацией. Максимальная подстраховка. Я хочу слышать ваш голос как на финале мирового чемпионата. Вы не просто играете — вы разговариваете, вы чувствуете друг друга.

Он хлопнул в ладоши, звук громко хлопнул в тишине зала.

— Всем за компьютеры. Запускаем кастомку. Первый сценарий — зачистка площадки «А» на «Инферно». Есения на входе, Илья — страхующий. Дамьян, твоя задача — координировать. Начинаем. И да помилует нас всех всевышний, потому что я сегодня не в духе.

Тренировка пронеслась со сверхзвуковой скоростью, оставив за собой вихрь отработанных тактик, коротких команд и приглушенного клацанья клавиатур. Несмотря на все произошедшие ранее события, команда играла на достойном, пусть и не звездном, уровне. Но для внимательного глаза была очевидна одна тревожная деталь: мужская часть команды — Дамьян, Никола и даже Илья с Максимом — неосознанно, но решительно перетягивали одеяло ответственности на себя. Они брали на себя самые рискованные пики, стремились сделать первый фрагг, оставляя Есении более пассивные, страховочные роли. Они старались ее оградить, и это било по самолюбию больнее любого провала.

— Так, быстренько идем делать свои дела, — голос Дэнни, прозвучавший как команда «отбой», прервал игровую сессию. — Попить, в туалет сходить, и через пятнадцать минут собираемся здесь же. Переодеваемся и выезжаем на площадку.

Он хлопнул в ладоши, разгоняя остатки концентрации, а затем наклонился к Есении, понизив голос так, чтобы слышала только она.

— Птенчик, — его голос был без привычной грубоватости, почти отеческим. — Знай, я с самого начала был против...

Он сознательно не закончил фразу, оставив ее висеть в воздухе многозначительной интригой. Против чего? Против ее возвращения? Против ее стиля игры? Или против того, чтобы она так себя изводила? Или же против чего-то еще? Он лишь многозначительно посмотрел на нее и отошел, давая понять, что разговор исчерпан.

Словно по команде, все игроки начали подниматься со своих мест. Есения вскочила первой, используя последние запасы адреналина. Ее тело горело от усталости, ноги были ватными, но она заставила их двигаться, чувствуя на затылке пристальный, горячий взгляд. Она знала, что стоит ей замедлиться на секунду, и Илья окажется рядом, предложит руку, заговорит тем тихим, заботливым тоном, от которого у нее сжималось горло. Она не могла позволить этому случиться. Не сейчас, когда ей нужно было собрать все силы в кулак для предстоящей игры.

Она рванула к выходу, не оглядываясь, проскользнула в коридор и, почти бегом, устремилась к лифту, оставив за спиной его недоуменный и полный беспокойства взгляд. Ей нужно было укрыться. Сейчас. Пока тяжесть во всем теле не заставила ее рухнуть прямо здесь, на глазах у того, кто видел ее слабость и чья забота сейчас ощущалась как самое тяжелое испытание.