Chapter 25. I've been lost without a trace

Каждый твой вздох,Каждое твое движение,Каждое твое нарушенное обещание,Каждый твой шаг,Я буду следить за тобой.

Каждый божий день,Каждое твое слово,Каждая твоя игра,Каждая ночь, что ты остаешься,Я буду следить за тобой.

Разве ты не видишь,Ты принадлежишь мне?И как мое бедное сердце страдаетС каждым твоим шагом.

Каждое твое движение,Каждая твоя нарушенная клятва,Каждая улыбка, что ты имитируешь,Каждое твое выдвинутое требование,Я буду следить за тобой.

The Police — Every breath you take

Финн

Не было ни дня, чтобы в доме Майклсонов не дрожали стены. Чаще обычного это случалось из-за ссор Клауса с членами семьи, хотя он называл это — непониманием на повышенных тонах. Порой бывало, что все без исключения вступали в словесную перепалку, и тогда летали столовые приборы, бились сервиз и вазы, купленные Ребеккой на аукционах в прошлом веке. И всякий раз, когда это случалось, нервничал Элайджа, с трудом мирившийся с тем, насколько хрупок становился мир в доме, когда его горячо любимые родственники создавали конфликты вместо того, чтобы цивилизованно сойтись в разговоре.

Финн, напротив, давно привык. И надо сказать, к семейным дрязгам он относился с отстраненностью незаинтересованного зрителя, оказавшегося не в том ряду, не в том зале, не в том театре. Он любил и уважал классику, но, глядя на разгневанных братьев и сестер, срывающих голоса в крике, — на ум шли библейские писания. Финн находил поразительную схожесть между своим младшим братом Клаусом и первым убийцей человечества Каином. Неудивительно, если учесть, сколько раз в сердцах первородной семейки оказывались кинжалы.

Этим беспокойным утром обстановка в доме накалилась до предела.

Заняв наблюдательную позицию, Финн не торопился с завтраком, изредка поглядывая на проносящиеся мимо его лица листья салата, свежеиспеченный хлеб с ломтиками помидора и поджаренного бекона. Чопорный, манерный, неразговорчивый по своей натуре, он с особым изяществом управлялся с ножом и вилкой, смакуя английский завтрак, приготовленный одним из лучших шеф-поваров в Новом Орлеане, который, покидая особняк Майклсонов, забывал о том, чему становился свидетелем. Поскольку паранойя Клауса обострилась, это был третий повар за лето.

Клаус обвинял всех и каждого в провалившейся охоте на ведьм, точнее на одну из их числа, на старейшину Агнесс. Он винил в этом всех: троих перебитых гибридов, вампиров Марселя, самого Марселя, а также Кая и Кэтрин, которые сбежали. Глупо было их в том винить, но ведь кого-то же надо было. Особо не вдаваясь в подробности, Финн был осведомлен о замыслах брата, объединившегося с оборотнями, как и знал, что его постигло поражение. Оказалось, что ведьмы взмолились предкам, и те их не оставили — на их же земле.

Не привыкший отступать, Клаус поразил трех ведьм, но так и не сумел добраться до Агнесс, затаившейся в склепе, в котором, по словам Давины, находился мощный алтарь, поддерживающий связь ведьм с их предками. Так сказать, прямой контакт. И вот, задумав, как бы туда пробраться, чтобы разрушить то, чем они дорожили, и вновь бросить вызов ведьмам, — Клаус настроил против себя Мортишу и Элайджу, заявивших, что в его дальнейших планах Давина не станет участвовать в качестве наживки. Как следствие, их поддержал Марсель, а за ним и Ребекка.

— Плевать! Я сам разберусь с этой напастью, а вы, — уходя, Клаус пальцем указал в сторону родственников, поочередно окинув взглядом каждого, — станете умолять меня разделить с вами мой триумф. Этого я, конечно, делать не стану! Забейтесь, как мыши, в угол и ждите моего возвращения!

Обозленный, Клаус ушел с грохотом, а миг спустя за ним верным псом последовал Марсель, видно, испугавшийся того, на что способен его названный отец в гневе. Вне всякого сомнения, этим днем полетят головы с плеч.

— Он безумен, — устало заключила Фрея, накрыв ладонью лоб.

— Нет, — скрестив на груди руки, Ребекка покачала головой, какое-то время вглядываясь в сторону дверей. — Ник поступает так, как умеет... ведет войну со всеми, кто его не поддерживает.

— Стало быть, нам стоит поблагодарить Мортишу за то, что кинжалов у нашего брата нет, — подытожил Элайджа, пригубив чашку с кофе.

Финн не вмешивался в разговор, однако от его взгляда не укрылась ревность, мелькнувшая на лице Элайджа тенью. Они прожили друг с другом больше, чем кто-либо на земле, и потому знали все — привычки, мимику, мотивы, иногда и мысли. Эмоции Элайджи были вполне понятны: Марсель и Клаус вновь сблизились, казалось бы, вернув прежнее доверие, и отныне он не был на первом месте, отошел на второе, нагло подвинутый нежеланным родственником, потерянным век назад.

Однако Финн, толком не зная Марселя и не имея желания узнать его, не считал его частью семьи. А вот с Мортишей он поладил. Подкупило то, что она вынашивала детей его брата — будущее Майклсонов, но не только из-за этого они сроднились. У них было достаточно общих интересов и тем для разговоров, чтобы отыскать друг в друге интересных собеседников. Ушло время на то, чтобы они раскрылись, рассказали о перипетиях прошлого, что и произошло постепенно, вровень с тем, как между ними крепло доверие, соизмеримое с дружбой.

Мортиша, сама о том не ведая, стала той, кто через третье лицо свела Финна с очаровательной молодой девушкой. Он увидел ее всего один раз и еще сотню раз, когда находился в гробу, запертый в чертогах собственного израненного разума. Девушка с золотистыми локонами и лучистыми голубыми глазами, чистыми, как родник, — являлась ему в минуты отчаяния, а затем он увидел ее вживую в местной библиотеке Нового Орлеана. Тогда, впервые со дня его обращения и похорон супруги, его сердце пропустило удар, сравнимый с разрядом молнии, вдохнувшей в него нечто зыбкое, похожее на то, чего вслух он боялся произнести.

То была надежда.

Сверившись с наручными часами, Финн промокнул губы бумажным полотенцем и, элегантно поднявшись из-за стола, в своей манере простился с семьей. Бегло кинув и, не отвечая на полетевшие в спину вопросы, покинул дом, отправившись навстречу с той, кто плотно засела в его мыслях и, кажется, не собиралась их покидать.

Погода в начале сентября выдалась дивной. Солнце приятно припекало, но не изжаривало, играя солнечными лучами на мозаичных окнах местных лавок. Финн, имея пять минут в запасе, заглянул в цветочный ларек. Выбор был велик, но взор его привлекли особые цветы — подсолнухи. Эти цветы ассоциировались у него с солнцем, теплом, светом. Всем тем, что представляла из себя его очаровательная знакомая с не менее говорящим именем — Камилла, значившим чистоту и красоту.

Заметив ее в нескольких метрах, спешившую к нему навстречу со стаканчиком кофе, с улыбкой, вызвавшей в нем трепет, Финн сам не понял, как потянул уголки губ вверх. Он уловил аромат её парфюма с нотками яблок и груш. А ее блондинистые волосы на свету виделись ему словно бы кованными из золота.

— Утро доброе, — заговорил Финн негромко. — Как настроение?

Камилла рассмеялась, когда мужчина, покоривший ее своей начитанностью, воспитанием и интеллектом, вручил ей букет цветов. Обычно она была к ним равнодушна, предпочитая цветы в горшках, но отчего-то именно в этот день, с нужным человеком, она поднесла букет к лицу, любуясь его красотой.

— Я смущена, — призналась Камилла и, поддавшись порыву, легким движением коснулась щеки Финна губами. — Бога ради, прости!

— Не стоит! — он порозовел, смутившись всего на мгновение, поймав себя на мысли о том, как долго не испытывал чувств, что воскресли с появлением Камиллы в его жизни.

— Клянусь, я не такая! Я не лезу с поцелуями к каждому, кто проявил ко мне интерес! — нервный смешок сорвался с ее губ, подкрашенных блеском.

— Ты не обязана оправдываться. Я тебе верю, Камилла.

Финн опустил голову, подавив усмешку, и, предложив локоть девушке, продолжил путь по направлению к кафе, в которое они нередко заглядывали. Смущенная, Камилла не чувствовала себя глупо. Напротив, ей были приятны эмоции мужчины, который не мог их скрыть в ее присутствии. Его язык тела, мимика и взгляд твердили о том, что он испытывает глубокую к ней симпатию. Все же, как она заметила мысленно, но чего не сказала вслух, не даром она пошла учиться на психолога.

Они заняли столик на террасе кафе. Финн прежде отодвинул стул для Камиллы, чем в который раз за время их знакомства, частых встреч обезоружил ее. В своей жизни она не встречала мужчин, ему подобных. Попадались разные, но никогда джентльмены из черно-белых фильмов, которые она пересматривала в свободные выходные с бокалом вина, отвлекаясь от бед своих клиентов.

Камилла могла поклясться: Финн Майклсон не из ее времени. Больно он хорош, а таких в ее мире не осталось.

— Будьте добры, девушке вафли с шоколадным сиропом и травяной чай. В идеале зеленый, если его нет сойдет латте на безлактозном молоке. Я обойдусь чашкой черного кофе без сахара. Благодарю.

Юный официант, в прошлом году окончивший старшую школу, кивнул с улыбкой, обещая не задерживаться с заказом.

Отложив книжку меню, Камилла прикусила нижнюю губу, усмехнувшись. Поймав ее взгляд, Финн улыбнулся в ответ, пытаясь понять, о чем она думает и что ее могло рассмешить.

— Я ошибся, да?

— Вовсе нет. Кажется, я для тебя открытая книга.

Камилла заправила локон за ухо, смело взглянув в лицо мужчины, не отведшего взгляд.

Призадумавшись, Финн посмурнел, явно не поняв ее, оттого и спросил:

— Не понимаю. Это плохо?

— Возможно. Забавно, до встречи с тобой я и знать не знала, насколько я... предсказуемая.

Мгновение Финн пытался осмыслить услышанное. Затем лицо его просияло, и он хрипло рассмеялся. И, подождав, пока подошедший к их столику официант освободит поднос и удалится, — поспешил объясниться.

— Камилла, ты кто угодно, но точно непредсказуемая. Уверяю тебя. — Промочив горло кофе, приятно обжегшим гортань, Финн потянул правый уголок губ в улыбке. Он взял привычку не расставаться с ней, когда рядом была Камилла. — Ты говорила, что только в этом кафе подают лучшие вафли в городе, с чем я согласен. Ты любишь травяной чай, при его отсутствии позволяешь себе выпить чашку кофе, хотя считаешь, что от него полнеешь. А молоко безлактозное пьешь оттого, что твой организм не усваивает обычное. Камилла, ты для меня совершенная загадка. И порой, почти всегда, лгать не буду, я теряюсь рядом с тобой... А это случается со мной крайне редко.

— Не знаю, что и сказать...

— Не надо ничего говорить, просто наслаждайся завтраком. Погода сегодня чудная.

Изумившись, Камилла разинула рот и, быстро вернув себе контроль над мимикой, потянулась к столовым приборам. За время, которое она провела за едой, покамест Финн наслаждался крепким кофе, устремив взор на детскую площадку, где резвились детсадовцы под присмотром воспитателя, — Камилла влюблялась в него беззаветно. Ни один мужчина в ее жизни не был к ней столь внимателен, за исключением, пожалуй, разве что ее погибшего брата-близнеца. Они знали друг о друге многое, и его потерю она пережила с непосильным трудом, серьезно ударившись в учебу так, что чуть не угодила в больницу.

То время прошло, ею пережито. Камилла поправилась, выздоровела физически и морально, окончив университет с отличием, устроившись в престижную клинику. На сегодняшний день у нее имелись свои постоянные клиенты, которым она помогала, вытягивая из омута проблем. Затем, когда она окончательно перестала ненавидеть мир, ей повстречался Финн Майклсон. У Камиллы имелся пунктик: не заводить близкие отношения с пациентами. Да только он в пух и прах разбился, когда мужчина ее мечты перешагнул порог ее кабинета, заговорив тихим баритоном.

По окончании завтрака Финн расплатился, оставив приличные чаевые официанту, пожелавшему доброго дня. Камилла сообщила, что ей следует поторопиться, так как скоро у нее начнется прием с одним из клиентов. Разумеется, он не дал ей уйти одной и проводил до клиники, заслужив новый поцелуй, вновь вызвавший румянец на щеках. Тогда Камилла пошутила, мол, она действительно непредсказуемая женщина, раз уж может заставить его потерять лицо. Она ушла, скрывшись за прозрачными дверями-каруселью.

Некоторое время Финн простоял неподвижно, взглядом упершись в окна третьего этажа, где находился кабинет Камиллы. Затем он пошарил по карманам, отыскав мобильный телефон, разрываемый от звонков Мортиши и Фреи, — написал короткое сообщение, адресованное Камилле О'Коннелл: «Клянусь, я не такой и не дарю цветы каждой красивой девушке. Ты удивительна, Ками. Удачного дня». Он ушел прежде, чем она выглянула в окно с широкой улыбкой, ознакомившись с его милейшим посланием, вызвавшим в ней волну жара.

За целый день Камилла смогла отвлечься от мыслей о Финне лишь тогда, когда начались сеансы, и всего один раз потеряла нить разговора, приняв рассказ дамы в возрасте о новом расчудесном любовнике на свой счет. Элегантная, выглядевшая моложе, чем есть, милейшая женщина давно не молодых лет улыбнулась с пониманием, сказав Камилле:

— Милочка, да вы влюблены! Уж простите мне мою фамильярность, однако я не смею молчать, когда вижу это в ваших глазах.

— В моих глазах? — удивилась Камилла, не уловив смысла услышанного.

— Любовь! Ну же, расскажите, кто он?

Камилла покачала головой, напомнив, что это не у нее прием с психологом, — мысленно для себя ответив на столь простой вопрос: «Самый лучший мужчина в моей жизни».

Освободившись, Камилла покинула кабинет, в лифте попытавшись набрать сообщение Финну, мол, она освободилась и до того устала, что встреча отменяется, но, как только она вышла, оказавшись на улице, — увидела его с тюльпанами. Вмиг усталость и желание хорошенько проспаться под любимые фильмы покинули ее.

Камилла сама себе удивилась оттого, что первым делом обняла Финна, задержавшись в его объятиях дольше, чем планировала. Она могла поклясться, что он выдохнул и расслабился.

— Не знал, какие ты любишь, потому взял белые, — прошептал он, нехотя отстранившись.

— На будущее, я люблю цветы в горшках, — она улыбнулась, вдохнув приятный аромат. — Честное слово, они чудесны. И, кажется, у меня в доме не осталось свободных ваз.

— Я это учту.

Они рассмеялись, продолжив путь по улочкам вечернего Нового Орлеана, держась за руки. Это случилось само собой, естественно и правильно — их руки нашли друг друга, пальцами крепко ухватившись. Вечерний променад в лучах заката, сопровождавшийся нескончаемым разговором и не затихающим смехом со стороны обоих, — завершился тем, что Финн проводил Камиллу до двери ее квартиры, пожелав доброй ночи.

— Я не стану приглашать тебя на чашку чая, — окликнула его Камилла, когда он был готов уйти.

— Понял. — Финн кивнул, не надеясь на продолжение вечера.

— Как насчет вина?

Открыв дверь шире, Камилла чуть отступила в сторону.

Финн медлил, поскольку ему требовалось словесное приглашение, на которое у девушки смелости не хватило, во всяком случае в этот самый момент, когда она, сама себе удивившись, не пожелала заканчивать приятный вечер.

— Приглашаешь?

— Да, — прошептала Камилла, а после, приосанившись, добавила увереннее: — Входи.

И Финн вошел.

Они распили бутылку вина, расположившись на мягком диване в уютной гостиной, совмещенной с кухней. Когда стрелки часов перевалили за полночь, они оба потянулись друг к другу, соединившись в нежном поцелуе. Финн опомниться не успел, как, оставшись без рубашки, опрокинул Камиллу, рассмеявшуюся ему в плечо, на спину.

Как следствие, домой он не вернулся. На звонки не отвечал, а сообщения и вовсе оставил непрочитанными, не посчитав нужным потыкать воинственному настроению семьи.

Заложив левую руку за голову, он пальцами правой руки перебирал волосы Камиллы, заснувшей на его груди. Вспоминая о видениях, посещавших его в те годы, когда он находился в гробу, заколотый кинжалом от руки брата, — Финн диву давался, насколько удивительна магия. Будучи вампиром, он ее лишился, но что-то, подобно остаточным ощущениям, когда он вспоминал тяжесть меча, аромат зелий матери, — осталось с ним.

Финн Майклсон сам себе напророчил белокурого ангела, встретив которого влюбился.

***

Два дня спустя, ближе к ночи, Финн таки соизволил вернуться домой, опровергнув теорию Кая Паркера о том, что ведьмы Французского квартала взяли его в плен. С недовольной физиономией, под смех Фреи, Кай передал Деймону двадцать баксов, чем ознаменовал свой проигрыш. Кто бы мог подумать, что у Финна, державшегося особняком все время пребывания в Новом Орлеане и даже умудрившегося ускользнуть со свадьбы Мортиши и Клауса, — появились тайны, не предназначенные для чужих глаз и ушей. В особенности для дорогих сердцу родственников. Много они его крови испили, неоднократно предавая, лишая права на счастье, свободу.

Много веков тому назад, зарекшись никогда более не верить, не доверять и не рассчитывать на братьев, Финн придерживался зарока, данного в порыве эмоций, по сей день. Однако, как бы это ни было смешно, он не отважился отказать и уж тем более усомниться в чистоте помыслов беременной женщины. Мортиша с очаровательной улыбкой на румяном лице заглянула в его комнату после того, как он принял душ и переоделся. Она была осторожна — не входила до тех пор, пока он ее не пригласил.

Комната Финна разительно отличалась от комнат, в которых обжились как Майклсоны, так и Паркер и Сальваторе. В ней было пусто, холодно, но присутствовал некий неуловимый шарм, свойственный ее хозяину, — вездесущность. Зачастую, обретая долгожданную свободу, Финн находился где угодно, только не с семьей. При этом не было ни месяца, чтобы Клаус или Элайджа не вспомнили о нем, кто дурным словом, кто с теплой тоской в голосе.

Любовь Майклсонов по отношению друг к другу не поддавалась нормам морали. Она имела в себе больше противоречий, чем параноик Клаус, однажды лишившийся доверия к матери и более не нашедший его к самому себе. Майклсоны предавали друг друга, ранили, убивали, а вместе с тем — оберегали, являлись в час нужды и, чего уж там греха таить, любили. По-своему, извращенно, грязно, с ранеными сердцами, но любили.

И, зная об этом, о трагедиях, прожитых веками, Мортиша не смела оставаться в стороне. Перестав беспокоиться о статусе детей, фактически ставших законнорожденными, она желала одного — поспособствовать тому, чтобы братья Майклсоны по-настоящему отпустили боль и обиды, перестав жить прошлым. Совсем скоро, через считанные месяцы, на свет появятся ее дети, и Мортиша страшилась того, что ее обретенная семья не сумеет усмирить своих демонов, погубив будущее, когда-то казавшееся недосягаемым.

— Что ты задумала? — вопросил Финн с подозрительным прищуром.

Мортиша, опираясь на его локоть, пусть и шла раза в два медленнее, чем обычно, однако не теряла врожденной грации. Она все так же покачивала бедрами, не изменяла своему стилю в одежде, но той Мортишей Сальваторе — безумным потрошителем, она не была. Лекарство сильно повлияло на нее, вернув почти что прежнюю ее версию — человеческую, меж тем не сделав ее хуже. Напротив, она сыскала якорь, за который цеплялась. За свою смертность.

— Доверься мне, — в голосе ее, подобно колокольчику, звенела радость.

Финн хмыкнул, неоднозначно поведя плечом.

— Последний, кто мне это сказал, всадил в меня кинжал и на десятилетия упек в гроб. Подсказать, кто это был?

Мортиша, вскинув голову, стойко выдержала взгляд Финна, в силу своего роста прилично возвышавшегося над ней. В семье он был самым высоким, потому она часто просила его опуститься на стул, дабы их глаза были на одном уровне при разговоре. Первое время Финн недоумевал, покамест Элайджа со смешливой улыбкой не объяснил, что у низкорослой Мортиши костенеет шея, когда кто-то из Майклсонов ведет с ней диалог стоя.

— Когда-нибудь он изменится. Да и тебе переживать незачем, клинки у Элайджи.

— Я как раз о нем и говорил, Морти.

— Оу! — воскликнула она, осознав свою ошибку. — Тогда не волнуйся, я обязательно высвобожу тебя, если... честно говоря, не думаю, что это когда-нибудь повторится.

— С чего бы? У Клауса кол из белого дуба, у Элайджи клинки для каждого: меня, Ребекки и Кола, — упрямо настаивал Финн, обрастая злобой, когда речь заходила о проказах младших братьев, стоявших ему вечности. — Не тешь себя надеждами, мы не меняемся.

Мортиша улыбнулась и, опустив голову, потянулась к ладони Финна, в легком жесте возложив ее на свой живот. Несколько минут они простояли молча, а затем у него закончилось терпение, и он был готов возмутиться, как почувствовал толчок в ладонь. Сначала легкий, едва уловимый, а затем более серьезный. И еще один.

— Меняемся, — прошептала Мортиша. — Прошу тебя, постарайся дать им шанс. Все мы пережили столько боли, сколько не способен вынести ни один человек. Быть может, мы не станем обрекать на это Реджину и... мы не придумали имя для мальчика.

— Реджина, — забвенно повторил Финн и, сглотнув, запоздало кивнул. — Я могу набросать для тебя список скандинавских имен викингов. Таких в интернете не сыщешь.

— Я буду крайне признательна.

Поманив мужчину, склонившегося к ее лицу, Мортиша привстала на носки туфель, оставив эфемерный след на его гладковыбритой щеке. Финн хохотнул хрипло и, пообещав, что этой ночью ни один из предметов в доме не разобьется в порыве гнева, — заглянул в библиотеку, где его ожидали братья — Клаус и Элайджа.

— Ты смотри-ка, она все-таки его заманила к нам! — первым заговорил Клаус. Не как обычно с пренебрежением, насмешкой, — сегодня более доброжелательно, если ему было знакомо значение этого слова. — Рассказывай, что тебе пообещала моя красавица жена за время с нами?

Финн расположился в соседнем кресле, напротив братьев.

Библиотека в их доме была небольшой, уютной, насчитывающей в себе тысячи книг на разных языках, написанных в разное время. Большинство оригиналы, купленные или украденные. На низком резном столике возвышалась бутылка бурбона и четыре стакана.

Финн, Элайджа и Клаус знали — на семейный вечер их младший братец не явится. Мортиша считала иначе, веря в благоразумие Кола. Чего-чего, а этим качеством он даже в смертную эпоху не был награжден.

— Ничего, — честно признался он. — Напротив, слово с меня взяла.

Заинтересовавшись, Элайджа склонил голову набок. Он стал тем, кто разлил бурбон по стаканам, передав каждому из братьев.

— Что ты обещал ей?

Финн поднял голову, оглядев Клауса, после Элайджу. Он нередко воображал, что было бы, если бы Далия не явилась, не забрала Фрею; если бы их младший брат Хенрик не погиб; если бы отец и мать, защищая семью, не обрекли их на вечность, не знавшую конца. Если бы они прожили человеческие жизни, стали бы отцами для своих сыновей и дочерей, вели спокойную смертную жизнь, не зная о вампирах и прочих чудовищах, не обращаясь к магии.

Так много «если бы»...

— Дать нам шанс простить друг друга.

Поначалу разговор не клеился. Все трое вмиг растерялись, не зная, с чего начать, чтобы не случилось очередного конфликта с битой посудой. Потом, слово за слово, глоток за глотком, и вот к рассвету братья вовсю хохотали, вспоминая прошлое. Сначала их человеческие жизни, первые годы бессмертия и дальнейшие прелести вечности.

— Я должен извиниться, — посерьезнев, заговорил Элайджа. — После того, кем мы стали, я неосознанно или осознанно, не знаю... взял на себя роль отца. Ты, Финн, был разбит смертью Сигрид, на что имел полное право. Ты, Никлаус, оказался предан матерью и отцом, а Ребекка и Кол покинутыми. Я понадеялся на себя, решив, что у меня получится сберечь нашу семью. Но правда в том, что я должен был позволить каждому из вас принимать решения, совершать ошибки, нести ответственность за свои проступки. Позволить пережить горечь утраты по-своему... Я должен был быть просто старшим братом.

Молчание ненадолго обволокло комнату.

Клаус встал, не выпуская стакан из рук. Он набрал грудью воздух и, возложив ладонь на плечо Элайджи, заговорил:

— Если кому-то и просить прощения, так это мне. Я ненавидел Майкла, а по итогу оказался похож на него больше, чем кто-либо из его родных детей. Забавы судьбы, не иначе.

Элайджа и Финн рассмеялись, признав правоту Клауса. И он не сдержал смешка. Сотни лет бегства, десятки драк и вот его главный враг, собственное отражение в отцовском взгляде, был повержен.

— Правда в том, что я боялся. Боялся, что вы все рано или поздно меня покинете. Что возненавидите. Да, так и случилось, но меня успокаивало, что вы все равно оставались рядом. — Клаус перевел взгляд на старшего брата. — Финн, тебя я страшился потерять сильнее прочих. Элайджа был мне отцом; Ребекка сердцем; Кол озорством утерянного юношества; а ты... примером мужчины, которым я мечтал стать. Ирония в том, что я твоя полная противоположность.

Отняв ладонь от плеча Элайджи, тут же ощутившего пустоту, Клаус до дна испил бурбон, воздержавшись от того, чтобы по привычке не разбить стеклянный стакан. Все лучше, чем очередная словесная порка от Мортиши.

Клаус не надеялся услышать ответа. Более того, он считал нужным завести разговор о чем угодно, только бы послевкусие его уязвимости покинуло его.

— Ник, — хрипло заговорил Финн, — я злился на тебя почти все время с момента смерти матери. Но я никогда тебя не ненавидел. Ты ведь мой брат... мой младший брат.

Финн обнял Клауса по-отцовски, опустив ладонь на его затылок в покровительственном жесте. Элайджа наблюдал за происходящим изумленно. Подобной картины он был свидетелем задолго до того, как возмужал. Как известно, истории свойственно повторяться.

— Я люблю тебя, — прошептал Клаус, не стыдясь застывшей влаги в уголках глаз. — Всех вас.

— Справедливости ради, — заговорил Кол, прислонившись к дверному косяку, — младший здесь я!

— Нам тебя не хватало, Кольвальд, — усмехнулся Финн, приветствуя брата.

Вот так, вчетвером, они просидели до ночи следующего дня. Менялись стаканы и бутылки, а они не расставались. И Финн, вспомнивший о приятных смертных днях когда-то давно, до всех трагедий, обрушившихся на их головы, — напомнил, как они завтракали и ужинали вместе. В доме их не было места ссорам, а в сердцах обидам.

Финн больше не надеялся. Он верил, что впереди они все вместе наверстают упущенное, станут заботиться о племянниках, друг о друге, и более никто и ничто не встанет между ними. Быть может, бурбон в нем взыграл, а может, он того возжелал всем сердцем, веря в лучшее — в их семью.

Спьяну, под рассказы братьев о Камилле, обойдясь всего несколькими словами Финн признался:

— Тысячу лет стоили того, чтобы встретить ее...

Клаус и Кол загоготали. Элайджа шутливо фыркнул на них, поймав взгляд Финна, наполненный теплом и верой. Таким он видел его в период, когда тот женился на красавице Сигрид.

— Выпьем! — возвысил голос Кол.

— Выпьем!

Четыре бокала сошлись в звоне, ознаменовав новое начало для Майклсонов.