Глава 1.1

Эпоха Рагнарёка, не будь ко мне жестока!

- Габи, иди к нам!

Внизу шумел прибой. Волны бились о скалу, иногда доставая брызгами до сапог Михаила. Тот сидел вместе с Рафаэлем у самого края, пока раскрасневшееся от долгой работы за день солнце садилось напротив. Гавриил подошел, опустился рядом с братьями.

- Я поговорил с Метатрон. Инструменты готовы, необходимо запечатать. Азар подойтет, как освободится, но можно не спешить. Она сегодня довольна.

- Тобой в первую очередь, - Рафаэль, играючи, ласково коснулся его носа. Михаил вскинул брови, как бы говоря: «Еще бы!»

- У вас красиво получится, - проговорил Гавриил, пересилив себя. Сказать что-то такое хотелось, и было даже уместно. Только каждый раз выходило как-то странно, неловко, неподходяще.

Он умел любить. Просто не умел это показывать.

К счастью, братья умели это замечать. Рафаэль улыбнулся, но улыбка эта тут же ослабела под давлением прикрытого беспокойства.

- А что, если нет? Если что-то пойдет не так?

- Полагаю, дежурные и Начальство не будут злы, если некоторые аспекты плана окажутся... изменены.

- А ты?

Гавриил посмотрел на него.

- Ты же мой брат.

- Первым побьешь? - засмеялся Михаил. Но шутку оценил только один из братьев, у второго с юмором всегда были сложности.

- Я не хотел бы ссориться ни с кем из вас, - серьезно сказал Гавриил.

Рафаэль бережно поцеловал того в висок и положил голову ему на плечо. Последний раз усмехнувшись, Михаил взъерошил волосы им обоим.

Солнечный диск наполовину окунулся в океан, заливая серебристую поверхность горячей медью последних лучей. Свет золотистой вышивкой очертил три фигуры, плавно скользя с их макушек, точно поглаживая на прощание. Близилась долгая холодная ночь.

***

Гавриил был в зале Метатрон. Точнее говоря, уже сутки как в своем собственном. Стоял напротив стола, раскладывая свитки по стопкам. Кресло пустовало, но садится не хотелось, что-то останавливало.

За спиной приоткрылась дверь.

- Брат? - осторожно позвали с порога. Тот не обернулся.

- Я занят, Рафаэль.

- Тебе помочь?

Шумный шорох бумаги скрыл вздох. Гавриил, не глядя, стянул охапку, словно бы нужных свитков и молча вышел в другую дверь.

Некоторое время Рафаэль смотрел ему вслед. Затем медленно подступил к столу, на всякий случай прислушался. Тихо.

Когда на Земле перевалило за полночь, зал опустел. Оставленные свитки лежали в нескольких аккуратно разобранных и подписанных стопках.

***

Ладони были липкими от крови. Я вытерла их о платье и, шмыгнув носом в очередной раз, оглядела комнату. Тихо.

Комната-не-комната. Землянка. И лавка подо мной. Очень знакомая лавка. И еще более знакомым показался силуэт рядом. Вытянутые конечности, огромные уши, синие глаза.

- Ух? Это ты?

Сиаре моргнул. Поставил котел на порог, подсел ко мне.

– Ты откуда?

– Не знаю...

– А как тут оказалась?

– Не знаю.

– А кто ты, видишь? Я-то тебя вижу, а видишь ли ты себя...

– Не знаю!

Совсем разозлили. Сколько можно задавать тупые вопросы? Какое это вообще отношение имеет к делу? А какому делу?

В землянке было холодно. Я поежилась, соображая.

Мне нужно собрать армию и повезти их за собой. Весь лес. Если Гавриил хочет драться - подеремся. Но на равных. Хрупкая девочка ему не ровня.

- Нам нужна защита, - сказала я Уху. - Нужно позвать дедушку.

Тот задумался, заламывая руки. Или лапы?

- Заговор знаешь?

- Считалочку? Видишь-видишь посмотри? - предположила я. И задумалась. А дальше-то что? Что нужно увидеть? Эти стишки знало все Братство, но никто отчего-то не договаривал их до конца.

Услышав мои слова, Ух замер. Огромные глаза его засияли синевой, радужка закрутилась бурлящей водой, как на празднике перед Хальпареном.

- Что ты хочешь видеть? - спросил он сонно.

"Давно еще, как что кому знать надо было, так шли к ним и заговор читали, скороговорку, понимаешь, повторяли над ухом: «Видишь, видишь, посмотри...»" - вспомнилось мне. Извини, братишка, случайно в транс ввела. И что надо знать? Практически все, и совсем ничего одновременно. Как поступить? Чем все закончится?

Пути я видела два. Либо сдаться Гавриилу, либо устроить истерику. Исходов не видела вовсе. Не хватало знаний, понимания.

- Что будет, если вернется Метатрон?

Ух не смотрел на меня. Он сидел точно в тумане, и в этот же туман, не в воду, глядел. Но услышал. И заговорил монотонно:

- Все встанет на свои места. Все разломы сойдутся, все раны исцелятся. Все узы развяжутся, все сделки расторгнутся, все разрешения потеряют силу. Все, кто отрекся от Начальства, исчезнут. Все, что не стоило помнить, забудется.

- Хватит!

Я зажмурилась, закрылась руками. Синие пятна все еще вспыхивали в глазах. Хорошо, мертвецов уложат назад, реальность поправится. Хаед, похоже, перестанет быть шрамированным инвалидом, Петю и Рому оставят сущности. Это хорошо. Но.

Азар исчезнет. И Рафаэль о нем даже не сможет вспомнить. Исчезну и я, стану сосудом для Метатрон. И Хальпарен тоже забудет обо мне. Все забудут. Ну уж нет. Что так погибла бы там, в костре, в пятерке, что здесь. И для чего тогда это все?

- Идем.

Мы выбрались из землянки в росистую траву. Несчастное платье, сколько оно уже пережило вместе со мной, намокло и прижалось к ногам, словно в немом страхе перед грядущим. Ух повел к рынку, к большому дубу. На площади было пустовато и грустно. Отдельные мелкие навьи высовывались из нор, дупл и изб поглядеть, кто идет, но следом не шли. Остальные же, заслышав хруст хвороста, шустро прятались куда могли.

На одной из ветвей сидела Бая. Заметив нас, она юркнула в листву. И тут же показалась с другой стороны. Подбежала ближе, встала на задние лапы, уцепившись передними мне за колени, и протянула сжатый в зубах черный свитер. Я по старой привычке поджала губы.

- Баинька, лапушка ты моя. Ты его сохранила?

Та разрешила себя погладить и уселась ждать. Свитер согрел и придал уверенности. Он все так же пах травами, смолой. А теперь еще и дубом, морозом.

- Зови, - разрешила я.

Ух встал на один из пней, вскинул голову и трижды аукнул. Затем сорвал с дуба одну из ветвей и завыл.

- У-у-у! Царь лесовой, всем зверям батька, владыка лесов, у меня есть до тебя просьба, явись сюда! Покажись ни серым волком, ни чёрным вороном, ни елью жаровою, покажись таким, каков я.

Воздух проткнул резкий свист. Оглушительные хлопки, как от нескольких ладоней, перебили его. К ним прицепился ветер, зашелестели кроны, твердые дубовые листья забились друг о друга, задавая беспорядочный стук. Сквозь эту дробь прорезался хохот, заходящий в эхо.

Ха-ха-ау, царь-царь-царь-ям батька-батькажись вороном-во-во-волком-волком-воле-лес-лелью-ерым-е-э-эсть! Покажись-покажись-покажись-покаровою-вою-вою-вою-у-у-у-у!

От ветра на площадь потянулся туман. Закрыв собою небо, поглотив верхушки деревьев, он сгустился и лоскутами прорисовал глаза. Множество глаз, диких и дурноватых. Ах, сударь, это призрак, мы узнали его. В следующий момент гулкий, подземный голос содрогнул поляну.

- Вот я.

Ух ткнул пальцем в мою сторону, не смея больше ничего сказать. А вот во мне смелость пока не угасла.

- Меня обидеть хотят, - я вышла вперед, будто так лучше видно, к кому обращаться. - И не меня одну. Сына твоего, графа вашего. Братьев вактаре. Вас. Всех обидеть хотят.

В воздух взвился треск и хруст. Зашумели деревья, заскрипели ветви, закричали и повзлетали птицы.

- Кто брата моего обидеть хочет, то друг мне будет, - послышалось в скрипе.

- Ша, Пуща! - снова дрогнула земля. - Или не сын ты мне! Обоих я вас люблю, обоим отец-батюшка.

- Мне обещали весь лес на защиту, - напомнила я. - Или царь лесной слова не сдержит?

- Не семья то девица! - продолжал хрипеть Пущевик. На поляну потянулись черные тернии. То тут, то там в тумане и зарослях замелькали желтые глаза. - Не семья. Не невестка, не дочурка, не сестрица, хоть и одежку его натянула. И еда то не еда. Власы с костями!

- И хорошо, что не семья, не то бы на дрова тебя пустила. Не хочешь помогать - отлично. Сиди здесь и жди, пока нагрянет армия старших и перерубит тебе корни. Вот посмеюсь!

Ну, приврала немного, не пришел бы сюда никто. А злить меня не нужно. Еще посмотрим, кто кому ближе окажется.

Тут за спиной послышались тяжелые шаги. На площадь подошла Яга, а за ней те странные, длинноногие и волосатые звери с праздника, четыре штуки, четыре шуршащих и мычащих, дышащих туманом оленя.

- Тьфу, ты, пень трухлявый, - сплюнула она, ударив по колючему ростку черенком. - Царь! Собирай-ка наших. Выйдем, как бывало встарь. Вот они попляшут.

- Коли обещал - слово сдержу, - проговорила словно сама земля. - Не мог бы я сыну не помочь, или не отец я ему.

Тонкие призрачные струйки потянулись от сгустка в проплешины между деревьями, точно дым в трубы или двери. Низкое мычание и путанный говор запульсировали под ногами. Лес понял его и не отверг, не ослушался. Навьи появлялись отовсюду – со всех сторон, на мостах, среди зарослей, с верхних веток темных крон, из-под мостов, из-за углов домов, из канав, луж, нор, дыр, окон. Точно шелушащиеся чешуйки иссушенной и почти сброшенной змеиной кожи, тысячи больших и мелких, белых и желтых, красных и синих, слезящихся и слизистых глаз горели, моргали, наблюдали, ждали. Только теперь их количество не пугало, но наоборот придавало уверенности. Они собрались как семья, как один народ. Они пойдут драться не со мной, но со мной.

Яга замахала помелом, разрывая туман на лоскуты. Каждый этот лоскут завертелся в воздухе и вдруг встал на землю женской фигурой. Утопленницы, точно стайка птиц, завертели головами.

Грохочущие удары сотрясли округу, вслед им точно эхо заплескалась вода. Из Дремучей шло Лихо и еще какие-то огромные существа, названий которых я не помнила. Меж их огромными ногами ползли водяные, скакали по веткам лозники, кружились огоньки. Странный перестук, скрежет и хрип вторил этому гулу. С деревьев слазили скелеты, другие выкапывались из трескающейся земли, а некоторые с хлюпаньем вставали из болот. Все были здесь.

- Пачым сабралі нас? - спросил Жевжик, опершись на весло.

- Отомстить за испорченный праздник и защититься.

- А граф где? - хрюкнул кто-то.

- Ждет нас. Ему нужна помощь, а нашему миру - защита. Возможно, - решила добавить я, чтобы смягчить общую напряженность, - драться не придется, мы можем просто напугать врагов количеством. Но мне нужно, чтобы вы поддержали нас.

В толпе поднялась суета, кто-то замычал, зарычал, запищал, словно бы недовольно. Слов было не разобрать. Только ветер, сор и листья полетели в мою сторону, едва не сбивая с ног.

- Граф дапамог нам аднойчы, - рявкнул вдруг на них Жевжик, - і з тых часоў заўсёды нас апекаваў. А напужаць-напалохаць мы лёгка, хіба не народ лясны? Ці не мы людзей у былыя часы ў страху трымалі? Ужо колькі гадоў не кліча нас ніхто, не ставіць ні ў што! З'явімся хоць так, павесялімся!

- Как пойдем? - спросила я. Поскорей, пока не передумали.

Из толпы появился Межевик и юркнул мне под локоть.

- Брысь, - попросил он и подлез под корень дуба.

Через секунду он вылез из ствола на верхушке. И тут с заливистым свистом с размаху во весь свой рост ударил в центр.

Словно протяжный раскат грома в самую страшную бурю, да с выстрелом на конце надавил на уши. По стволу молнией прошелся раскол, обнажая яркий свет внутренностей. Воздух всколыхнулся, разнося его по поляне и в небо северным сиянием. Реальность разделилась.

Позади осталась Навь, главная площадь. А впереди, за дубовым «порогом», извилистой рогаткой, виднелась часть Московского отдела Братства, которую все называли залом Ожидания. Похоже, конца. Каменные корни и ветви с той стороны прикрылись таким же сверкающим полотном. Скамей видно не было, их заслоняли люди.

Их набралось много. Все представители Братств, некоторые вактаре из нашего, Орден, Лорд, несколько старших. Не всех я знала, но, пожалуй, каждого ждала. А они ждали меня. Кто-то перешептываясь, кто-то молчаливо, кто-то настороженно, кто-то с надеждой.

- Ты привела армию? - спросил Гавриил. Тот оставался невозмутим, хотя выглядел чуть более устало и даже раздраженно. Явно, не один спор прошел до моего появления.

- Я привела друзей, - заходить пока не стала, лишь подступила к самому краю раскола. - Я не собираюсь нападать, но защищаться буду. Или скажешь, нечестно?

- Тебе не от чего защищаться. Я не желаю никому зла.

- Но совершаешь его, - подал голос Рафаэль.

- И снова ты упрекаешь меня? - нарочно, и это было слышно, разочарованно и расстроенно спросил Гаврииил, выжидающе наблюдая за ним, как смотрят на тренированного зверька, который отчего-то никак не хочет слушаться.

- Я пытаюсь открыть тебе глаза, - молвил Рафаэль чуть тише. Азар подорвался было что-то сказать, но он приподнял пальцы, останавливая, и опустил взгляд.

- Я не слеп, не нужно меня лечить.

- Тебе же хуже, - встряла я. - Сложнее обвинить во зле того, кто зла не видел.

- Вактаре говорит о зле? Пора бы Братству внести корректировки в воспитательный процесс. Разве обвиняешь ты тех, кто хочет выжить?

- Братство никогда никого и ни в чем не обвиняло, - помог мне Хальпарен. - Наша работа сохранять равновесие, отправляя каждого на свое место.

- Уж кому как не тебе указывать окружающим их места! - возмутился кто-то из вактаре других Братств.

- А в чем он не прав? - вступился Константин. - Никто из старших не имеет права приказывать что-либо членам Братства. Это превышение полномочий. С нами нарываются на конфликт, а мы терпим!

- Мы уже это обсуждали Константин, - продолжал гнуть свое Гавриил. - Конфликта не будет, если каждый сделает то, что сделать обязан.

В зале точно включили огромный и очень старый вентилятор. Шум и гул готовых спорить с ним и друг другом затрепал воздух, ударяясь о стены выкриками. Восстание нужно было успокоить. И, конечно, в центр вышел Рафаэль.

- Предлагаю голосование, - проговорил он, поглядывая на брата. - Всех, кто согласен на создание новой Метатрон и перезагрузку вселенной, прошу показаться.

С шумным взмахом в зале и за мной поднялось несколько десятков рук. Говорят, если рук много - это лес, или вроде того. Но тут был не лес, а скорее огромная игольница, куда эти иглы навтыкали для безопасности, и где каждая норовила выскочить и впиться в сердце. И после смерти, на ней станцуют старшие.

- Кто против?

Снова шум. Некоторые воздержались. Я не стала смотреть себе за спину, но знала, что и там поддержали. В зале насчиталось примерно поровну. Рафаэль осмотрел присутствовавших, задержал взгляд на Азаре - тот, конечно проголосовал «против», и перевел его на брата. А затем, медленно, как занимается заря на ускоренной схемке, приподнял руку. Губы его шелохнулись беззвучным: «Прости».

- Большинство готово бороться, - посчитала за него Олеся. Гавриил двинулся к центру.

- Мой Рафаэль, чудесное виденье, послушай же.

Тот качнул головой, едва не отступив назад, и взмолился тихо:

- Остановись - к тебе не прикоснутся. Остановись и все тебя простят.

Гавриил вправду остановился. Напротив него. Разглядывая так, словно не мог узнать.

- Учить бесстрастью ничего не стоит тому, кого ничто не беспокоит.

- Не беспокоит? - переспросил Рафаэль, и передо мной явственно предстал образ военного врача, которого упрекнули, что тот в жизни не видел крови. - Вот что, милый брат, пускай мои тревоги твоих меньше, а только в том меня винить не смей. Я был с тобой пока ты не закрылся. И я с тобой не спорил по сей день.

- Теперь меня бросаешь?

- Не тебя. Себя я предаю с тобой рассорясь. Никто из нас покой спасти не может. Ты справедлив, а...

- Я пекусь о нем. Меня бы за иное разорвали. Остановиться - значит умереть. Нам нечего терять.

– Тебе, может, и нечего. А мне есть. И потери в мой план не входят.

– Но входят в план Начальства. Подумай, разве не будет лучше послушаться?

– Мне не нужно твое лучше. Мне нужно моё хорошо.

- Чувства и нужды закрываются долгом.

- Смотря какие чувства, смотря каким долгом. Долг вырастает из любви, а любовь из долга. Я должен тебе, потому что люблю, как брата. Я люблю Начальство, потому как должен ему. Но все это в единоборстве с, - он запнулся, прикрыв глаза. - Не читай мне законы. Моя логика взаперти и не может привести меня к одному берегу, оставляя метаться в море бедствий.

– Ты мне ничего не должен, - тихо заметил Азар. - Если я «запираю» тебя...

- Он не хочет быть свободным, - с отчаянным, даже истерическим, смехом перебил его и закачал головой Михаил. Словно пытался донести наконец правду, которую никто не мог высказать долгие годы. - Он хочет быть счастливым.

– Ази, я не променяю эту реальность на те, где мы не встречались. Я не обязан, ты прав. Но я не хочу иначе.

– Ты забудешь, - уговаривал Гавриил. - Мы все забудем. Все встанет на свои места в обновленной реальности. Подумай, брат, снова все как прежде, где у нас все хорошо, где не было горечи, где твой смех искрист, а локоны не потеряли цвета.

– И все вновь пойдет по накатанной. Ты когда-нибудь спрашивал себя, сколько раз мы уже пробовали, проигрывали, умирали, и возвращались? Сколько кругов прошло Начальство до того, в котором кружимся мы?

– Ты всегда думал слишком о многом. О том, что не имеет смысла. Тебя это погубит, брат мой.

– Угрожать не устал? - возмутился Азар, подступая.

– Бледного забыли спросить, - Гавриил развел руками, мол, да сколько можно.

– А я скажу!

Мнение Азара был бы не в силах передать даже консилиум умнейших старцев. Но Гавриил носил свою должность не только за красивые глаза, и не первый век, а потому принял все до единого звука. Принял и обозлился.

– Попрошу!

– Не выражаться? – на бледном лице смешались смех и ярость. – Хорошо.

Взмах. Звонкая пощечина. Гавриил покачнулся, прикрываясь. Азар отряхнул руку, отходя. Рафаэль, скользнув между ними, в беспомощной мольбе метался взглядом от одного к другому.

- Тише, - шепнул он непонятно кому.

– Ты мог ударить чем угодно, а выбрал кулаки, - Гавриил был то ли удивлен, то ли обижен, не поймешь по нему. - Ты безнадежен.

Азар собирался было ответить, как вдруг лицо его исказила мученическая гримаса. Он вскрикнул, его скрутило, как меня совсем недавно, повалило на колени, затрясло. И тут же отпустило. На пол упал Гавриил. Камень зарастал инеем.

– Не смей, – качнул головой Рафаэль. Пепельные кудри встрепенул ветер. В воздухе затрещало электричество. А на глазах выступили слезы. Возможно, именно такие слезы высвобождаются наружу, когда человека разрывает в муках выбора.

– Отставить! – вскинула руку Рагуил. Но путь ей преградили мечом – с места подорвался Михаил, а за ним потянулся и Хаед. Остальные подойти не посмели.

- Брат, - предостерегающе заговорил Гавриил, пытаясь отползти назад, губы его дрогнули, а взгляд застыл в неподдельном испуге, - успокойся.

Дрожащий шелест шепчущего смеха задергал воздух. Часть присутствовавших замерзла в ожидании, часть попятилась. Все наблюдали за Рафаэлем. Слезы его засверкали синевой.

- Спокоен, - не переставая смеяться, сказал он, как когда-то давно, этак год назад, в нашей гостиной. – Я на безумие тебя не обрекал и был спокоен все эти тысячелетия, наблюдая, как ты гибнешь, как гибнет мир, как гибнет тот, кто мне дорог. Ты отказывался от моей помощи и не слушал моих просьб, а ведь мы могли бы всему найти решение.

- Я нашел его! – вскрикнул Гавриил, и с лица его слетела вечная безразличная маска. Лихорадочный румянец зарей зарделся на щеках. Глаза налились кровью и слезами. Измученная, отчаянная гримаса исказила его до неузнаваемости. Словно с гипсовой статуи осыпался покров, и показался некто, все эти годы заточенный внутри больным на голову скульптором.

Но и это напрягло меня не столько, как реакция Азара. Единственный, кто относительно легко справлялся с припадками своего ненаглядного, стоял, скованный ужасом, паникой и беспомощностью.

- Рафи! – позвал он, точно искал его в пустом доме, не смея переступить порог. Не посмел и подойти ближе. С белых одежд на пол в ритме танца смерти стали соскакивать колкие молнии.

Тот смеялся. Неконтролируемой бурлящей волной тока, искристого безумия, смех извивался по залу, замораживая. Немигающий холодный взгляд полыхал синевой, освещая пепельные локоны, развевающиеся на бешенном ветру. Ветер этот хлестал всех окружавших, как могут захлестнуть самые тяжелые чувства, заставляя прятать лица, мешая дышать.

- Нашел! – истерически заливался он. – Нашел! Нашел нашу погибель! Скормил Уроборосу его же собственный хвост! Мы вновь начнем сначала, ничего не добившись!

- Так прибей же меня! – закричал Гавриил, рванув себя за одежду на груди. – Убей и брось, раз я иного не достоин! Убей, пока тебя, как меня, не прибила твоя беззаконная прихоть! Твоя системная ошибка!

- Рафаэль! – донесся вопль Михаила, но его перебили. Раскат грома сотряс зал. Шаровая молния вспыхнула над пепельной макушкой, блеснула в серебристых глазах, расширяясь кольцом. И тысячи острых лучей пронзили воздух, метнувшись к Гавриилу.

- Стоп!

Тьма поглотила их. Из тьмы явилась Вельзевул. Азар кинулся к Рафаэлю, обнимая и закрывая то ли его, то ли всех остальных.

- Азар, пусти, - странным, электрическим голосом, какой звучит из плохого радио, проговорил тот. Он явно перестал что-либо соображать, взгляд затуманился, улыбка никак не сходила с лица, беззвучный смех сотрясал все тело, словно от ударов тока.

- Рафи, прошу, побереги себя!

К нему на помощь явились Михаил и Хаед. Рафаэль замотал головой, вытягиваясь вверх, словно пойманная птица.

- Пустите!

В следующий миг Азар схватил друзей за вороты и нарочно упал, стянув их за собой.

Только бы муза дала мне описать то, что предстало нашим глазам. И вспышку света, ее перламутровый шлейф, пелену, охватившую зал, пропитавшую воздух холодом и блеском. И свободную, трепетную, слегка звенящую мелодию задетых душевных струн, сопровождаемую шепотом прибоя. И самого Рафаэля, чья человеческая маска растворилась, обнажив истинный облик. Еще более прекрасный, если это только возможно. Прекрасный до боли в сердце, до слез, до потери разума и сознания. И в то же время жуткий до льдяных вен. Его сущность завораживала и замораживала. И перистый туман со сверкающим напылением, и завивающиеся, бурлящие ленты волн, и цепляющие стены цепи молний, и хороводы синих искр-глаз, и яркий полумесяц улыбки. Все это лишь малая часть того, что поддавалось зрению и пониманию. Но среди всех вещей, воспеваемых поэтами, из всего, что вызывало бы зависимость, во что можно было влюбиться без памяти, ради чего стоило умереть, выигрывал именно его образ.

За долю мгновения вактаре вскинули руки, готовя руны. Лорги похватались за оружие. Кто-то бросился прочь. Обратились и другие старшие.

Я успела рассмотреть их лишь мельком. Азара в огненных лепестках, Михаила в железе и искрах, Хаеда во тьме с бесчетными алыми глазами по одну сторону. По другую же - серебристый блеск зеркальных осколков от Гавриила, кипящий черный бархат в спиралях дыма, как от мундштука Вельзевул и острые золотые лучи, подобные волосам Рагуил. По воздуху тянулись вибрации, шла перепалка, но разобрать ничего было нельзя. Пламя и туман смешались почти воедино, мрак и металл прикрывали друг друга, свет метался и скакал в отражениях, а смрад постепенно оцепил весь зал. Только сперва они разделились, в следующий миг смешавшись круговоротом хаоса.

Сердце охватила такая боль, словно каждую рану на нем облили спиртом. Столько лет они старались сохранять мир, только для того, чтобы в один момент, в одной из ссор лопнуло терпение. Захотелось ринуться к ним, остановить, кричать и умолять не драться. Но вместо этого пришлось с усилием обернуться к навьим и, из последней капли упрямства постаравшись превратить страх в гнев, скомандовать: «В бой».

На выдохе высвободилась сущность. Кожа как всегда обуглилась, загорелась, все вокруг окрасилось алым. Но сознание не уснуло. Лишь немного поблекло за чужими мыслями.

Разве не этого ты хотела? Вот бьются, возможно, кто-то получит по заслугам. Ты не любишь огонь, а как красиво он охватывает зал! Что я могу сделать?

Действительно, что? В идеале бы запечатать весь бой под барьер, заломать всех противников и заставить их сдаться. Может, сместить с постов, запереть, приказать исправлять все, что произошло. Только вот.

Стены рушились. Вактаре, сияя амулетами точно помехи в сломанном экране, выбросили десятки сигиллов, щитов, сфер. Точно целые пантеоны разных мифологий, они защищались, кто чем способен, кто к чему привык. В ход шли посохи, рунные камни, палочки, ножи. Хальсбанды блестели всеми возможными цветами, пульсируя одним большим сердцем. Братство, разделенное историей, на некоторое время снова стало одним целым. Если бы их древние прародители видели происходящее, решили бы, что вскоре волк проглотит солнце.

Орден помогал им. Дробя воздух пулями, швыряя кинжалы, зажигая факела. Кто-то успевал на шатком полу, штукатурке и отлетающих скамьях чертить пентаграммы, кресты, печати. Они помогали, те же руны, но иного толка. У бывших инквизиторов свои методы.

У многих были рации. Одну из них отдали Константину. Тот, спрятавшись в разломе дуба, впал в транс. Несколько механических часов качалось на его шее, сияя алым. Разделив свое сознание на десяток частей, он, точно радиоведущий, описывал обстановку, передавал предупреждения.

Во всей этой попытке в слаженность, как кабаны по лабиринту, носились навьи. Кажется, им было даже весело. Улюлюканье, свист, кряканье, карканье, хрюканье, визги и вопли эхом разносились в рушащихся коридорах. Они хватали скамейки мебель, разбивали ее на доски и щепки, швырялись ими в воздух.

- Палка-палка, бей, не жалко! - верещал кто-то.

Великаны громили зал, кидались бетонными блоками и дверями. Скелеты попадались под удары, рассыпались на кости. Их подбирали и тащили в бой.

Но все это было пластырем на разбитой машине. Какофонии смертельного оркестра подпевали сирены, сигналы автомобилей, крики людей и птичьих стай, машинные голоса диспетчеров, гром, вой ветра и тут треск. Лист разорвался.

Все выскочки, которые только готовились вылезти в Явь, оказались на улице. Пуфалуны повыкатывались на дороги, тротуары, крыши подъездов и стали мутировать, обращаться в новых выскочек. Армия тотчас отстала от старших и переключилась на них.

Из толпы выделились Петя и Рома. Отбежав на безопасное для собратьев расстояние, они выпустили и своих сущностей. Пламя напугало и разозлило листовых, и те побежали прочь. Лорги кинулись за ними. Часть вактаре взялась чинить струны, часть накинула барьер. Но тут огонь начало сдувать. Повалил дым.

Его подхватывала и уносила безумная тяга надвигающегося торнадо. Оно собирало в себя сор, листья, перья, срывало черепицу, металлические пласты и столбы, камни, деревья, оконные рамы, качели с детских площадок, палатки, транспорт, все, что только можно. Вздохнуть было почти невозможно, а если и получалось, вдох наполнялся запахами серы, газа, горячего асфальта и прочей вони. Небо чернело, извергая огромные сетки молний. Среди этих молних новыми звездами рождались яркие вспышки, стремясь к нам. Страшие покинули Правь.

Я перестала что-либо понимать. Даже начала жалеть, что все это затеяла. Мы вообще справимся? Все же будет в порядке? Нам всего-то нужно было поговорить, а не доводить до.

- Ты не готова? - спросила сущность. И получила только поджатые губы, мой лучший способ выразить примерно все. А кто готов? Кто-то вообще хотел подобного? Ожидал - пожалуй. Но ждать пожара и сидеть в горящей запертой коморке под грудами хлама - вещи разного ужаса.

Что-то схватило меня за руку. Огонь всколыхнулся, сжигая это нечто. За спиной послышалось шипение. Под ноги упала горящая лоза. Я резко крутанулась назад и вскрикнула:

- Мастер! - быстро загнала сущность назад, упала на колени рядом и накинула над нами щит. - Боже, простите, я не знала, что это Вы.

- Ли, беги, - выкашлял он, едва не падая на землю. На губах показалась кровь.

- Куда?!

- Назад, к Начальству.

- Не могу. Без вас не могу.

Свысока раздался очередной удар. Очень громкий. Громче предыдущих. И следом крик, от которого холодеет кровь, холодеет тело, холодеет мир. Кто-то из старших красной молнией, свободной кометой, брошенным камнем летел вниз. Кто-то ринулся за ним. Кто-то попытался остановить. Кто-то замер. Небо объял огонь.

Пустота обнажилась в реальности рваными черными дырами. Я схватила Хальпарена под локоть и нырнула туда. Зря. То, что раньше казалось мелькающими зеркалами билось и осыпалось. Шум, словно помехи старого телевизора глушили их звон. Все вокруг дрожало, трепетало, мельтешило тысячей мельких пылинок, сводя с ума. Меня потянули за локоть, спасая от огромного осколка, и мы вышли на лист.

Не помогло. Прямо над нами зияла дыра в Явь. Под нами же разлилась горячая алая слизь. Флегетон, не иначе. Все вокруг полыхало. Обугленными лохмотьями, грязным дождем сыпался плющ.

- Ничего-ничего, - лихорадочно, пусто и механически, моим языком шептало что-то изнутри. - сейчас переждем и...

И что? Что ты будешь делать? Пойдешь восстанавливать города? Склеивать планету, струны шить? А, может, воскрешать павших? И старших тоже? Откуда тебе знать, что тот павший не был кем-то из дорогих? Откуда знать, что Рафаэль и Азар еще живы? Что, если они, горевшие ради нас, сейчас лежат в пыли, в искрах вечного пламени, в ошибках, крови, грязи. Из пустоты нельзя создать новую вселенную. Дым стелется по земле и гарь окутала ее.

Зеленые вспышки скрылись за лозой. Она оплелась вокруг небольшим шатром, защищая, пусть и дрожа, дымясь. Хальпарен в очередной раз сплюнул кровь. Он уже почти лежал, покачиваясь. Но даже так крепко словил мои руки.

- Ли, посмотри на меня.

Не знаю, где ужаса, отчаяния и разрушений было больше, вокруг нас или в этих глазах. Мне не хотелось, не хотелось совсем наблюдать ни за одним, ни за другим. Хотелось все исправить. Хотелось знать, как исправить хоть что-то. А если не знать, то выдумать какую-нибудь чепуху. Но на родном золоте выступили слезы. И я снова сидела, как завороженная, загипнотизированная и обездвиженная. Сидела и не могла отвести взгляд, думать о чем-либо, говорить, пытаться действовать. Нужно было. Там. Нужно. Нужно просто лечь, опустив голову ему на колени, просто заплакать самой и послушать, что все наладится. Почему ничего не наладилось, мастер? Почему так плохо? Они опять отобрали мою игрушку. Или это я ее сломала? Они опять меня обидели. Или это я обидела их?

Хальпарен не слышал моих мыслей. Но чувствовал мою боль. И она, а может, просто очередной громовой раскат, заставил того вздрогнуть. И замереть вновь.

- Ты умница, - шепнул он, и слезы все же выкатились, скользя по щекам.

Грохот и треск. Тысячи осколков разорвали лозу. Тысячи вспышек света ослепили нас. Зеленый плащ закрыл меня. Хальпарен же вскрикнул. Страшно. Коротко. Близко.

Руки его ослабли. Рукава быстро намокали и холодели. Я не могла их отпустить. Хотя внутри что-то в ужасе требовало отпрянуть. В ужасе перед обмякшим телом. Тихом ужасе. Голос пропал. Тихом, но в этой тишине хотелось верещать, реветь, заливаться воплями, рвать горло, грудь, сдирать с себя кожу в приступе вакханалии, психоза, чистой, первобытной, дикой истерики. Ритуальным барабаном, тупым молотком стучал пульс. В ушах звенело, как пищит этот мерзкий прибор с ровной линией.

Во мне не было сил приподнять плащ. Во мне не было смелости посмотреть. Во мне не было никаких чувств. Во мне не было никаких эмоций. Во мне не было ничего.

У меня ничего не осталось.

Где-то рядом разбилось стекло. Много стекла, разбилось громко. Плащ сорвало ветром. Я увидела Гавриила. Он лежал в осколках зеркала. Осколки впивались ему в кожу. Кожа истекала воском. Серебряные глаза не мигали. Глядели вверх. Он умер. Разбился. Как то зеркало.

Где-то вверху заиграла музыка. Жуткая музыка. Скрипка и флейта. Они дрожали. И с ними дрожало все вокруг.

Где-то впереди разорвался мир. Как картинка, как бумажка. Обнажилась тьма. Все в нее полетело. Как игрушки в коробку. Все в огне. Совсем все. И я. И мастер. И небо. И земля.

У меня ничего не осталось.