Глава 1.2

Она сказала: «Не смейте,

обо мне здесь скорбеть!»

– Ну так поступай иначе.

Голос Начальства показался шепотом, по сравнению с грохотом, еще секунду назад избивавшим уши. Кровь исчезла. Свитер тоже. Может, все это было только сном?

– Не было, - ответили моим мыслям. - Захочешь оставить, как вышло - верну назад. Уговор есть уговор. Но у тебя еще две по-по-по...пытки. Маленькие такие пыточки. Маленькие для человека и большие для человечества.

- С того же момента? И что-то изменится, если поступлю иначе?

В каком-то смысле мне дали хорошего такого подзатыльника, сбив всю спесь. Снова захотелось сидеть и плакать. А, может, в этом вся моя природа? В этом моя суть, и в этом мой конец? В печальной беспомощности. Не зря она преследует.

– Что-то точно должно. Знаешь ли, пусть мой дорогой Рафаэль и припомнил все-таки, что вертимся мы в этих неудачных попытках который круг, а каждый раз дела по-новому шли. Хотя многое повторялось, и судьбы старших, и их взаимоотношения, и поведение человечества, пускай всегда как-то иначе подходили. Какой только сценарий не подбирался, какие только выдумки мне не приходили, а довести до совершенства никак не получалось. Польщу себе, каждый новый раз выходит лучше. Когда-нибудь струны всех миров будут готовы. Когда-нибудь Рафаэль и Азар, как и им подобные старшие других реальностей, возьмут инструменты и сыграют. А струны отзовутся. И общая мелодия наполнит кристаллы всех измерений. Их энергия, точно эликсир философского камня, прольется наружу, объединяя миры. И наступит великая эра, где все будет именно так, как задумывалось. В этот раз очередное нововведение - пропустили тебя во Вненаходимость. Может, подкинешь мне идейку прежде чем подкинуть душу и откинуть копыта. Хотя копыт у тебя нет. Можно без них. Мне не нужны.

- Вы сказали, Рафаэль вспомнил то, что было в предыдущие попытки, - перебила я, пока Начальство не унесло от темы. - И мне, кажется, иногда виделось то, чего я не застала - прошлое, будущее. Как это возможно?

- Еще не вспомнил. Просто предположил. Но могу помочь, приоткрыть ему эту дверцу, куда он так давно бьется, бедняжка. Далось же ему это, как же оно, ах, да. Мыслить.

- И все же?

Повисла небольшая пауза. До слуха донесся странный звук, точно кто-то почавкал, разминая язык.

- У меня есть архивы, - проговорили медленно. - Архивы памяти, если можно так сказать, а мне можно, разрешаю, спасибо, пожалуйста. Тебе про них знать необязательно, как и остальным. Есть и все. Накосячите и в этот раз - может, попробую приоткрыть их кому-то. Но до новой методики еще доумирать надо. Пойдешь?

Пойду, куда денусь. Только еще немного на нервы подействую тем, что действовало на нервы мне.

– Вы ведь всеведущи. Чем заканчивается считалочка?

- Видишь-видишь, посмотри? - смешок. - Коль пожрал, так рот утри. Разбежались упыри. Выбирай, да не помри. Только сам все не скури. Все сожги, да не сгори. Ты выходишь в вратари. Мертвых с поля забери. Новый хальсбанд смастери. Пусть решает номер три. Жди ответа изнутри. Сдохнешь - не благодари. Всех вокруг перехитри. Да кто как только не заканчивает. У всех своя музыка.

- А правильный есть? - настаивала я. - Тот, что был задуман изначально.

И снова пауза. Уже без чавканья. Но ощущение внутри было такое, точно человек передо мной закатил глаза.

- Считалочку придумали вактаре. Если ты считаешь себя членом Братства, должна догадаться. В чем их особенность? Отчего они получают право неприкосновенности, право посвящения?

Оттого, что обязаны оказывать помощь всем в равной степени. Чтобы не было соблазна встать на чью-то сторону. Оттого и в Правь не забирают. Чтобы свободно сотрудничать со всеми подряд. Получая право посвящения, вактаре освобождаются от любого влияния старших. Никаких приказов, советов, манипуляций, искушений, никакого подчинения. Соответственно, нельзя принимать какую-либо веру, молиться, призывать, заключать сделки. Даже то, что Азар и Рафаэль мысленно общаются со мной - могло бы быть обжаловано, если бы того захотелось. Летописи подмастерий тут же сжигают и больше не заводят, не анализируют. Никаких "грехов", никакой "святости". Ну, мы уже об этом говорили. И что?

Väktare. Охранник, опекун, страж, хранитель. Хранители равновесия. Те, кто поддерживают порядок на листе и в Яви, отлавливая выскочек, распределяя. Те, кто должны быть нейтральны ко всем. «Закрывайте зеркала». Те, кто справляется с искажениями, отражениями, клеткой порталов и иллюзий, именуя, описывая и расставляя всех по местам. «Будет свет и будет мгла». Те, кому все равно на свет и мглу, пока те в мире. Три тропы ползут по дну, но выбирать нельзя, все имеют право на жизнь.

Я сжала хальсбанд.

- Мглу со светом примири?

Стоило это произнести, что-то толкнуло в лоб. Меня снова выкинуло из Вненаходимости.

1. Увертюра.

Город спал, успокоенный ночной прохладой. Город, где видели кровь на перекладине и на обоих косяках. Город, на который нельзя опереться. Город, откуда бежали, куда возвращались. Город, переживший меч, огонь и опьянение. Голодный и богатый, пораженный и исцеленный Египет.

Улицы его были пусты. Лишь одна тень скользила по стенам. Невесомые шаги ее хозяина не оставляли ни следов, ни звуков, белые одежды сияли в свете полной луны. На углу странник приостановился, тонкие пальцы неуверенно коснулись кирпичей. Он уже не надеялся на встречу, но нужно было отвлечься и пройтись там, где ничто не тронет воспоминания.

Вздохнув, Рафаэль взял себя в руки, загнал подальше неприятные мысли, как делал всегда со всем тем, что мешало дышать спокойно, и завернул в переулок. В груди потеплело. Во мраке виднелся знакомый силуэт.

- Ты все еще ждёшь?

- У тебя есть право задержаться, - пожал плечам Азар. - Пара часов для меня не проблема.

Назвать парой часов сутки переживаний было, конечно, очень терпеливо с его стороны.

- Прости. Просто...

Просто кто-то устал терпеть выходки брата. Устал расстраиваться и помогать даже, если его решения оказывались жестокими и спорными.

- Конечно.

Помогать в ущерб себе, хотя бы как сегодня, когда Рафаэля, еще с утра рвавшегося сюда, в Явь, на встречу, вынудили сперва спасать одних, а затем принимать целый город маленьких душ в Прави, под предлогом того, что с детьми он ладит лучше всех.

Они ушли к набережной, опустились на камни у вод Нила. Разговор, полный жалоб в обе стороны, журчал им в тон.

- ...понимаю, это задумано Начальством, но отчего же нельзя заранее подготовить спокойный план отхода? [1] Неужели лучше мне среди ночи будить их, гнать сюда, пока... и эти дети. Миша уже отказался в этом участвовать, ему прошлого раза с малышами хватило. Мы могли их спасти, но он сказал, что это просто не нужно и... ах, впрочем, все это бренно. Прости, если слишком часто кружусь у этой темы.

- Я рад побыть рядом, если ты все еще не против. И Миша, - он быстро сменил акцент на нечто более безопасное, - уверен, столь же готов выслушать тебя. Он ведь тоже твой брат. С ним вы, вроде бы, еще ладите.

- Иногда мне кажется, что я утомляю вас тяжестью своего креста.

- Я сам себя к твоим стопам уложил и взмолился, чтобы ты принял. А ты позволил мне это. За что я тебе навечно благодарен.

Рафаэль опустил взгляд, скрывая за ресницами все то, что показывать пока в полной мере не смел, что могло бы смутить. Только протянул руку, осторожно обвил чуть дрогнувшие от неожиданности пальцы Азара и мягко сжал, усмиряя их волнительный трепет. Ошметки мыслей точно испепелило расслабляющим покалыванием теплых искр. Осталось одно лишь неподдельное спокойствие, да эхо печального безнадежного вопроса: Что-то с ним станет, если не станет их?

2. Закулисье.

Ладони были липкими от крови. Я вытерла их о платье и, шмыгнув носом в очередной раз, оглядела комнату. Тихо.

Снова землянка. Снова Ух.

- Ты откуда?

Ну уж нет, никаких больше повторов.

- Ух, - сразу спросила я, - скажи, ты расстроился, когда стал сиаре?

- Не вижу, чтобы не был им, - покачал головой он.

- То есть ты забыл, что когда-то был старшим?

- Не вижу.

Чудно. Толковых ответов так не добьюсь.

Забывать бывает очень полезно. Но так обидно.

- Ты рад тому, как живешь сейчас?

Тот закивал, уши забились друг о дружку.

- Ух хорошо видит. Котел видит. Друзей видит. Помогает видеть.

Друзей он видит. А вот кто-то скоро не увидит.

- Последний вопрос. Можешь перенести меня в Московский отдел Братства?

Ух указал на котел. Синее варево еще вращалось и булькало.

Все. Мучение на пять минут. Зайти, поговорить и.

Стоило коснуться воды, утянуло вглубь. Уверенный рывок вперед, уже почти натренированный, и нога ступила на раковину. Крепления скрипнули. Я соскочила на пол. Зеркало позади дернулось, точно прозрачное желе и снова застыло холодным стеклом. Лампочка среагировала на движение и зажглась.

Туалет, к счастью, пустовал. Черные двери кабинок чуть позевывали щелями. Темный, как изгиб гробовой крышки, потолок навевал воспоминания.

Я тихо стояла перед зеркалом. Иногда незаметно сжимала кулаки, чтобы не дрожали. Платье тоже осталось красивым, пусть и потрепанным. Но никто не пинал меня в спину. Впрочем, и уйти никто не разрешал.

Меня оставили в этой реальности и ее важно было спасти. Только за этим и оставили?

Иначе пришлось бы искать новую или умереть вместе со всеми, кто старался сохранить мир до моего прихода. Да, это мы уже проходили.

Чтобы что-то получить, нужно сначала потерять. Только сейчас получала не я, а другие. И то не все.

Чтобы найти друзей и семью, нужно оставить на кровати любимую игрушку и устроить террор. А чтобы помочь миру, нужно оставить друзей и семью? Но мне этого совершенно не хотелось.

А что еще? Метатрон создавала старших, миры, существ. Во времена ее дежурства, говорят, было не так уж плохо. Возможно, она могла бы вернуть все, что придется потерять. Высшее существо точно справится лучше, чем потерянная беспомощная.

Лампочка погасла.

Бред. Не потерянная. Уже нет. Посторонняя. Еще да. Меня полюбили, сомневаться в этом нельзя. Полюбила и я, сомневаться в этом глупо. Раз полюбили - значит отпустят. Раз полюбила - обязана постараться сделать все, чтобы никто не ушел зря. Пусть обиженным, но не впустую.

Им нужен кто-то умный и сильный. Нечто, способное решить их проблемы. У Метатрон были знания и власть. У нее получится.

Просто попробую. Просто еще одна попытка. Просто пойду, не слушая ничего и никого, даже саму себя. Просто исправлю ошибку. Ради общего блага. Блага тех, кто стал мне дорог.

Я вышла в коридор. Шла в молчании. Стены темные, бесконечные, пустые. Пустота с огромным количеством дверей. Из-под одной, в зал Ожидания, сочился холодный свет. Тишину разбавил гул толпы. Меня точно парализовало. Этот шум, эти шорохи, эти приглушенные голоса, стуки, точно помехи в старом радио. Точно запись случайно найденной кассеты, которой здесь вторило эхо.

-...Внесите свод законов Братства. Братства. Братства. пш-ш-ш. К чему он? К чему зак-Вы ребенка вмеш-ш. Она не ре. Вы не! Ей. Да послушайте же вы наконец! Если бы в Ордене такое.Орден не. Пш-ш-ш... Без одобрения совета маг. Хватит! Хватит! Хватит! Всю Навь. Мы прош-ш. Голосова-а. Ан нет. У тебя нет. Нет. Полномочий. Полно. Нет. Бред. Бред. Я знаю, что ты боишься.

Я знаю. Знаю. Знаю.

Боишься. Боишься. Боишься.

Ты. Что ты. Что ты?

Если все поссорятся, виновата снова буду я. Я всегда была виновата. Нельзя капризничать. Нельзя думать только о себе. Все здесь ожидавшие переживали потери. Переживем и еще. Последний раз. А затем все станет как нужно.

- Лили, это правда? - спросила сущность. Смеется?

- Не знаю, - мысленно ответила я.

Запись кончилась. Лента отмоталась до конца и пала на пол темной продолговатой тенью.

Все сказано. Все решено давным-давно и записано на пленку. Ничто уже не важно. Дверь распахнулась.

3. Спектакль.

- Не нужно споров, - голосу вторило гулкое эхо, - Я все решила. Я хочу принять нить Метатрон.

- Кто тебе это внушил? - спросил Азар таким тоном, словно нашел в моей сумке наркотики. Беспокоясь, готовясь бить морды.

Зал. Такой странный. Точно театр. Вот сцена, а на ней. Актеры? Мраморные статуи ангелов, куклы, тени - человеческие и другие. Вокруг, похоже, зрители. Бессмысленное, едва слышное бормотание между рядами. Я на последнем. Смотрю. Много скамей, много голов, много глаз, много рук. Мертвых несколько минут назад. Что-то движется, кто-то шепчет, ждет. А вокруг пустота под светом ламп со случайными пятнами тьмы, разъедающей его, точно засохшая кровь, грязь, растерзанный черными чернилами рисунок, шрамы творца из гнева на самого себя. Казненные царапинами карандаша силуэты, расплывшиеся от пятен ластика картинки. Все в пределах рамки стен. А что за ней? Может, там пусто? Может, здесь никого никогда кроме нас не было? Никого. И я одна. Вокруг лишь отражения. Отражения сотни повисших в воздухе зеркал. Больших, маленьких, круглых, изогнутых, квадратных, осколочных, кривых. Отражения и кадры. Моргни и кадр сменится. Зажмурься и промотаешь пленку. Но что ты увидишь, если отмотаешь слишком далеко в неизвестность. Кто останется рядом?

- Никто.

Табличка залу: просьба отключить здравый смысл и напряженно наблюдать за развитием событий.

Линза Рагуил налилась алым. В следующий миг алым залило и мои глаза. Яркий луч, возможно лазер, нацелился куда-то над веками, почти ослепляя, оставляя зрению лишь очертания окружающих. Фигура Гариила толкнула зеркало. То пролетело и заслонило меня. Женский вскрик. Я зажмурилась. Кадры отмотались без моего участия.

Табличка залу: испытать волнение, в идеале искренний ужас. Разрешается ахнуть, прижать руки к области, где анатомически располагается сердце.

Зеркало поползло по воздуху мимо. На месте Рагуил осталось лишь черное пятно гари. Вактаре кинули защитную сферу от «греха», да и «святости» подальше, хотя уходить не спешили. Засуетились и лорги. Поднялся шум. Но он был на фоне. Суета публики, не более.

Передо мной висело три длинных зеркала. Одно битое тем алым лучом. Второе мутное, кривое, но очень красивое, точно тиной поросшее. Лишь третье простое, чистое, отражавшее всю грязь на скамьях. Совмести их, отражение будет одно. Как целая личность. Только сейчас я заметила, что одна прядь ближе ко лбу поседела. Во время той битвы не успела разглядеть. Ужасное влияние Вненаходимости. Впрочем, разве не все уже равно?

А старшим как будто и не разве. Конечно, они попытались изобразить реакцию, подходящую ситуации. Михаил, вон, возмущенно вскинул брови, выхватил меч, что-то кричал, подходя к брату, дергая того за локоть. Хаед то ли придерживал, то ли поддерживал его возмущение, тянулся к Вельзевул. Азар все еще прикрывал Рафаэля, тревожно поглядывая на меня, что-то шептал. А сам Рафаэль. А он не пытался. Просто стоял, тоже прикрывая рукой плечо Азара и печально любовался пятном.

Спектакль. Отвратительный спектакль, покинутый даже режиссером. Может, и здорово, что скоро это кончится.

Гавриил, в очередной раз коротко бросив что-то в ответ брату, вывернулся от него и вновь махнул рукой. Зеркала завертелись по кругу, отгораживая своеобразную сцену сверкающей стеной.

- Ты солгала, - заметило отражение Вельзевул, закуривая. - Что ты задумала?

- Лили, кто-то повлиял на твое решение? - подали голос поблизости.

- Начальство.

Табличка залу: издать удивленный вздох.

Заметки на полях программки: на самом деле и это было не совсем правдой. Повлияло виденное недавно. Повлиял Гавриил. Повлияло все. Но против воли главного никто не мог возражать. А я меньше всего нуждалась в возражениях.

Звон стекла позади. Стена замерла. Лоза подхватила еще одно зеркало, разбила и его, открывая проход из-за кулис.

- Даже Начальство не имеет право влиять на членов Братства, - Хальпарен явился на сцену, как однажды в лесу. С опозданием и вынужденной наглостью.

Табличка залу: аплодисменты.

- Она вернется к тебе, - ответил Гавриил, все еще придерживая меня на купленном месте, словно убегу - а хотелось. - Просто в другой форме.

- Твой щенок умер, но мы привели тебе корову, - издевательски исковерканным голосом бросил Рома.

- Она может стать сиаре, - добавила Вельзевул. - Рафаэль усыпит тебя до этого момента.

- Я не могу дать гарантий, что он проснется, - покачал головой тот. Он не смотрел на меня. Не смотрел и на Азара, на братьев, на кого-либо. Он думал. Жаль, не дал понять, о чем.

- Мы ведь всё забудем, - пробормотала я и оглянулась на мальчишек. Давайте, поддержите хоть кто-нибудь. Сама не хочу так, а что еще делать? Нельзя снова драться.

Табличка залу. А где табличка? Кончились, что ли?

4. Концерт для скрипок.

Нет-нет. Не спектакль. Оркестр. Оркестр, где нет дирижера. Где инструменты расстроены собственной игрой. Где гармонии никогда и не было. И среди этой какофонии сцепились две мелодии - Петин и Ромин голоса.

- Вот же ж. Такая мелкая, глупая была. А тут.

- Так тут такая же! Ну кто в здравом уме пойдет на смерть? Кто-

- Не смерть, а перерождение, Ром. Во что-то нов-

- Смерть, Петя! И никого-то там. Она уже никогда не будет такой. Слышишь? Никогда. И-

- Так если она не хочет быть такой? Она ж сама сказала-

- И чем вот она тебе плоха, скажи мне? Тем, что ей вырасти не дали? Тем, что не дали пожить? Ты как всегда, тебе бы плюнуть и отвернуться. А поговорить, нормально поговорить-

- Вот говорю. Ей говорю. Если ты так решила - уплывай, Сестренка. Ты смелая мелкая, будешь на своем месте. А наши души будут с тобой. Только не забудь что я был твоим другом.

- И ты считаешь, это нормально?

Я взяла невидимый смычок и в свою руку.

- Ну. Раз мне здесь не место. Раз я здесь никому не нужна.

- Нужна! - воскликнул Азар. И крик его разделился с голосом Хальпарена. Нужна. Точно по струне резанули не смычком, но ножом. Я посмотрела на них.

- Из-за нити, не так ли? Нужна ли я была тебе, когда мы не знали про веретено? Принял бы ты меня, если бы не заставили? А Вы? Если бы вернулась Ингрид? Если бы уз не было? Я ведь просто инструмент для вас всех. Сорняк, из которого удалось сварить ужин.

Услышав это, Азар вырвался ко мне и словил за локти. По щекам покатились слезы.

- Ли, милая, доченька моя. Ну прости. Прости, пожалуйста, меня труса дурного. Я ведь хотел назвать тебя дочерью. С самого начала хотел. Но я боялся, боялся, понимаешь? За тебя, за Рафи, за себя, за всех нас. Боялся, что ненадолго это, боялся не дать тебе лучшей жизни, себя самого боялся, когда все так в новинку. Я трус. Бесхребетное посмешище. И мне очень-очень жаль, что не вышло так, как тебе было нужно. Начальство с ним, с веретеном. Да я бы сам испепелил эту нить за одну только возможность хоть последние сутки побыть твоим отцом, как в любой обычной, нормальной семье. Ну скажи, разве был я с тобой строг или груб? Да, у нас дома все странно и скомкано, но скажи, неужели настолько отвратительно, чтобы ты ушла от меня обиженной? Если уж так, то прости, прости меня, прошу, как простила тех, кто родил тебя. Прости и, пожалуйста, давай попробуем еще? Давай уйдём, бросим эту чушь, и поживём так, как хочется? Чувствуешь себя инструментом? Ну так для меня ты самый дорогой, драгоценный среди всех в коллекции. Скрипка моя запылится - на тебя ни одна пушинка не упадёт. Фортепиано расстроенным будет стоять - тебя же в растройтсве не оставлю. Только оставь эти...

Голос его дрогнул, заставив умолкнуть на миг. И этим мигом воспользовался Хальпарен. Он не двинулся с места, не посмел поднять головы. Только произнес тихо и твёрдо:

- Я говорил тебе, но повторю снова. Я никогда не променял бы тебя на свою первую подмастерье. И об узах не жалею. Как бы я не любил сорняки, в тебе я их не вижу. Для меня ты была и останешься навсегда самой прекрасной лилией, утренним солнцем в холоде зеркального мрака. Я не жду веры в эти слова. Я ее не достоин. Я жду твоего решения. Как буду ждать его исхода.

От слез кудри прилипли к щекам. Я смотрела в его глаза. Зрачки в них чёрными лунами затмевали золото света, прикрывали два солнца, два мира в одном. Что опять натворила. Мне ведь не хотелось их расстраивать. Только оттолкнуть, чтобы уйти поскорее, чтобы всем было лучше. Что же делать? Сказать правду? Что мне жаль? Жаль вообще всех, и мастера, и старших с Гавриилом в частности, и все Братство, и Навь, и мертвецов, и Метатрон, и себя.

Нужно прекращать, закрывать концерт. Он был из-за меня и для меня. И он был просмотрен. И всех нас тошнит. Небо закрывается. Архангелы расходятся.

5. Последние слова.

- Я не злюсь на вас. Ни на кого. Наоборот. Я вас всех очень люблю. Но именно потому мне надо уйти, понимаете? Не держите меня. А то я не смогу. Я не хочу, чтобы вы дрались, а вы будете, я знаю. И все снова будет плохо. Пожалуйста. Ну пожалуйста. Если любите - то... простите. Простите и пустите.

- Ли, - начал было Азар, но тут Рафаэль остановил его. Все это время он так и стоял, молча, точно в каком-то тумане. Глубокий океан его глаз встретился с моим. Как же мы похожи.

- Ступай, - благословил он.

- Да это же бред! - в отчаянии воскликнул Рома.

- Она знает, что делает, - неожиданно резко одернул его Рафаэль. Все так же спокойно, как всегда, но холодно, твердо, предостерегающе, как гром перед бурей. - Вы же не знаете.

И за это им простят. А мне?

- Поступай как угодно, солнце, - говорил он, держась за Азара, как за последнюю опору. - Делай так, как считаешь нужным. И ты, брат мой, заверши то, к чему стремился. Только прошу тебя, выполни одно моё условие. Выполнишь - отпущу тебя, благословлю и ни слова больше не скажу.

- Чего ты хочешь?

- Убей меня.

Короткий сдавленный кашель. Азару словно дали под дых с такой силой, что за один миг кто-то внутри него умер, прошел все круги Ада, добрался до Рая, воскрес и пожалел о последнем. Он словил его руку, как ловят на пальцы летящий пух. Весь ужас мира перед вечными страданиями вылился во взгляд, на лицо. Спорить? Не смог бы. Соглашаться? Еще хуже. Только молящий шепот слетел с дрожащих губ. И в этой молитве было только одно слово: «Рафи».

- Как только реальность начнёт перезагрузку, - спокойно продолжил он, - и все, кто не был верен Начальству станут исчезать - возьми меч и перережь мне струны.

Гавриил оставил паузу, словно бы соображая. Застыл почти растерянно, как маленький, одаренный и старательный ребенок, разглядывая разрушенный пазл на тысячу деталей, который так долго собирал. А тут деталька снова выскочила и никак не хочет найтись назад.

- Я не могу, - проговорил он. «Тут какая-то странная задачка. Мы ее еще не проходили».

- Ты только что это сделал, - с улыбкой терпеливого родителя покачал головой Рафаэль. Только «зачем-то» сильнее сжал руку Азара.

- Ты мой брат.

- И именно поэтому я прошу тебя. Если ты меня любишь, пожалуйста, ради всего, что тебе дорого, убей меня. Я не хочу иначе.

- Ты забудешь.

- Начальство всегда помогало мне вспомнить то, о чем думать не стоило. И может помочь снова. И тогда я сам наложу на себя руки. Неужели ты хочешь этого? Габи, будь милосерден, выполни мою просьбу, как я выполнял твои.

- Так! - встрял Михаил. - Братцы, я буду откровенен, план, - он махнул рукой и выдал самое подходящее прилагательное.

- Миш, если любишь меня, - снова начал Рафаэль.

- Конкретно сейчас - не очень, - перебил он. - Не научила жизнь, что твоих предупреждений никто не слушает. [2]

- Я лучшего уже не ожидаю. Еще и потому хочу уйти.

- Тогда и мне режьте, - со смехом, мол, гори хата, всплеснул руками Михаил. - А можем все вскрыться, ну так, ради общего блага.

- Тебе есть ради чего остаться, я же знаю.

Тот смотрел на братьев, судорожно мотая головой, поджимая губы, кусая щеки изнутри, улыбаясь так, словно сейчас польются слезы. Так метаются между желаниями обнять и зарядить пощечину, между криком: «Какие же вы невыносимые придурки», и дрожащим: «Пожалуйста, пойдем домой». Наконец он с силой и размахом сунул меч в ножны, приподнял подбородок и обличительным, пафосным тоном героя эпических поэм произнес:

- Не для того нас Начальство создавало, - а затем тише, безнадежно: - Не для того.

И в следующий миг, сверкнув начищенной кожей сапог, крутанулся и исчез.

Зеркала подрагивали в воздухе, точно устали висеть. Гавриил не смотрел на меня, но я мысленно, поскольку открыть рот сил уже просто не осталось, уточнила могу ли попрощаться. Тот сверкнул глазами в мою сторону и коротко кивнул.

Азар, все это время мрачно, обреченно и с откровенной ненавистью глядевший на коллег, чуть дернулся и сжал мои руки. Рафаэль прикрыл наши своей.

Возможно, оба уже поняли, что происходит, прочли в моем разуме про сделку с Начальством, про неудачную первую попытку что-то исправить. Мне нравился такой исход не больше, чем Михаилу. Отказываться было поздно, наговорила себе на пожизненное. Возможно, третья попытка окажется лучше. Если до нее доберусь.

Все что я знала и пыталась мысленно передать - никто не умрет напрасно и навечно. Даже если новому шансу не бывать, новая Метатрон сможет что-нибудь придумать. Она будет разумнее маленькой девочки. Возможно.

Рафаэль наконец отпустил меня, придержал Азара, как бы умоляя расправиться со всем этим поскорей. Ожидание всегда тяжелее дальнейшей участи.

Хальпарен молча наблюдал за мной. Я приблизилась, обхватила его за талию, уткнулась лбом в плащ и скосила глаза на зеркала, чтобы в последний раз, хоть через морозный хрустальный гроб отражений, поглядеть на него.

Холодная рука опустилась мне на макушку. Он склонил голову и коснулся губами тыльной стороны собственной ладони. Не самой макушки, словно о подобной дерзости не стоило и заикаться, но только через руку. Это был даже не поцелуй, а именно прикосновение. Осторожное, невесомое, почти незаметное, как опускается на кудри первая снежинка, как иногда проверяют температуру спящего. Холодная, да, но мне стало так тепло. Ни в одно воскресное летнее утро, в постели под золотом солнечных лучей мне не было так тепло. И больше этого не повторится. Он бы не сделал этого, если бы думал иначе. Если бы было иначе. Если бы можно было сидеть так целую вечность. Но нет. Вечность нельзя. Это я уже знала.

– Я вернусь, – поклялась я, всем сердцем уповая на правдивость этих слов. – Только дождитесь меня, мастер, – прильнула щекой к его груди и шепотом повторила: – обязательно дождитесь.

Горло сжалось, пришлось замолчать. Захотелось разрыдаться, вцепиться в плащ и ни за что, ни при каких условиях не отпускать. И я знала, что он бы не отпустил меня, что он бы стоял до последней капли крови. Уже знала. А потому не позволила себе повториться. Только вздохнула насколько позволяли лёгкие. И отступила.

Хальпарен выпрямился, встал. Он не спускал с меня глаз до самой последней секунды. Не глядел ни на кого и ни на что. Ни на опекунов, ни на Гавриила, ни на Братство, ни на Орден. Только на свою подмастерье. Глядел спокойно. Так глядят на старых друзей, которые проходят мимо со своей семьёй, на детей, которые отправляются жить в другую страну. В этом взгляде были боль и тревога, а вместе с тем гордость и тихая радость за другого. В нем было многое, но все терпеливо стояло за огромным заслоном самого главного - уважения. Того, что не даёт бросится следом, сменить выражение лица, сказать лишнее слово. Нет, это было бы величайшим оскорблением дорогого человека, небрежности к его выбору. Он бы не позволил себе снять маску спокойствия. Ни за что. Пока я не уйду. А я уходила. Держась той же маски. Но уже из уважения, любви к нему.

Мы вышли в правую арку и оказались в Пустоте. Проход исчез, оставив нас наедине в гудящей, переливающейся бликами зеркал тьме.

Серебристые глаза оказались напротив моих. Гавриил как всегда без какой либо эмоции поглядел на меня. Коснулся щеки, приподнял подбородок. И вдруг поцеловал.

Я замерла. В груди точно разбилось огромное зеркало. Звон залил уши. Осколки брызгами и ледяными кристаллами изрезали внутренности. От боли перехватило дыхание. Ослепительные лучи света рванули из-под кожи, стирая контур тела.

6. Кода.

Где-то внизу, под покровом тьмы лежал меч.

Он помнил, как разрезал чью-то удушающую боль, принося облегчение, глотком свободы уничтожая ее. Как приглушил чье-то нежное мерцание. Как его выронили, упали рядом, окропляя, заливая чем-то горячим, соленым, горьким. А потом забыли.

Новый мир процветал. Метатрон потребовалось некоторое время, прежде чем ей объяснили события последних тысячелетий. Возможно, о чем-то умолчали, возможно о чем-то не вспомнили. Тут сказать трудно.

Что она сообразила быстро - среди старших не хватает целителя. Гавриил срочно нашел на эту должность одного из подчиненных, снабдив того старыми записями с легким витиеватым почерком. Их откопали в архивах Михаил и Хаед, но хозяина так и не отыскали.

Вельзевул тоже несколько перераспределила обязанности среди своих. В радости, что Гавриил наконец сменил жалобы и молчание на светские беседы и скромные вопросы о прежней дежурной, ей оставалось только привыкнуть к частым появлениям его брата в зале Кристалла.

В Братстве все шло своим чередом, как и многие века назад. Старший магистр Аксель Хальпарен справлялся неплохо. Некоторые шептались, что все это оттого, что нет у него подмастерья. Другие же считали того заядлым трудоголиком, топившим в этой работе что-то, никому не известное.

Все потому, что каждое утро, примерно в четыре часа утра, на рассвете, он выходил на балкон и долго-долго глядел в небеса.

Один из вактаре набрался смелости и на виду у всех спросил о том младшего магистра, Константина Сергеевича. Тот остановился посреди двора, оглядел толпу и просто ответил: «Он ждет». Потом поднял взгляд на балкон и усмехнулся, то ли с восхищением, то ли с сожалением: «Ждет, когда взойдет солнце».

Примечания:

1. В Увертюре Рафаэль говорит об убийстве младенцев в Вифлееме после Рождества.

2. Смотрите "Потерянный рай" Мильтона