Глава 1.0

— Холодно как в стужу мне!

Больно, больно, как в огне!

Я открыла глаза. Надо мной висело алое небо. Такое, словно его покусали комары и кто-то долго-долго царапал. Розоватые пробелы бесформенных перистых облаков и кровавые подтеки чистого свода протянулись над черным лесом. Белый туман вьющимися лентами бинтов как всегда застилал его, проникая между каждой травинкой, каждой крохотной веточкой.

Это была Навь. Точно не знаю, какая ее часть. Тропинка сама повела меня в глушь, огибая древние дубы. Здесь стояла непривычная тишина, один только гул, низкий, подземный и вибрирующий поддевал ее.

Впереди вырастали белые зубья мрамора. Они постепенно заполняли собой все вокруг, пока наконец, на поляне, не обратились руинами знакомой части замка. Статуя бога Струн обрушилась, голова валялась у ног. Сыплющиеся ступени поднимались в башню. Оттуда доносился чей-то тихий тоненький голос.

- Новый зна-ко-мец в лесу че-ло-ве-ка, что пря-чется в чащах [1], - читал он по слогам.

Это был мой голос. Только не теперешний, а гораздо младше. Я пошла к нему. Ноги не слушались, ладони вспотели. Мне стало жутко. Жалость и страх сжали сердце. И в то же время, меня в той же степени жути тянуло увидеться с самой собой.

Вместо двери зевком разевалась арка. В комнате, на постели, засыпанной каменной пылью и пеплом сидела девочка. Совсем малышка, совсем одна. Черные кудри дотягивались до поджатых ног, спрятанных под белое платье. Огромная книга на коленях могла бы служить ей домом или как минимум небольшой палаткой. Палец полз по строчке, не давая сбиться.

- В чаще колю-чих кустов, в глу-би-не Калид... Ка-лид... Ка-ли...

Калидонского леса. Я знала эти строки наизусть. Достать новые книги о других мирах было той еще задачей. Но мне правда нравилось их читать. С ними казалось, что свобода близко, что где-то люди живут хорошо и интересно. Без страха и правил. Где у людей есть имена, данные им с любовью, для защиты, или хотя бы веселья ради. Где любовь, защита и веселье существуют, где их не прячут.

Да, милая моя, ты в это верила, ты об этом узнала, и ты, теперь могу сказать с чистой совестью, это нашла. Осталось только сохранить.

Тут девочка встрепенулась, точно услышала что-то. Резко, отточенным жестом, сунула книжку внутрь подушки, накинула одеяло на голову и замерла. Немой ужас сковал нас обеих, хотя до моих ушей никакого звука не долетало. Никто не пришел. Руины пустовали. Но и она не вылезла. Конечно, одиночество куда безопаснее, чем то, что окружало когда-то. Страх снова сменился жалостью. Захотелось самой подойти, присесть на край постели, погладить ее по плечу. Но кому как не мне было знать, что делать так нельзя - испугается, обратится, пострадает. Я пошла прочь.

Тропинка вела дальше, протекая мимо огромных грибов, мшистых камней и древесных арок.

Из тени послышались новые голоса, тоже безумно знакомые. Я отступила от пути и заглянула в заросли. На ветвях очередного дуба-великана сидела девочка, похожая на меня около года назад, и двое старших.

- Вдруг огонь снова вырвался из его глаз в камень, - читал Рафаэль. - Тогда он больше не мог говорить и не помнил ничего из того, что слышал, видел или понимал [2].

- Дурак он, - с неким разочарованием заявил Азар, снимая с кудрей прошлой меня палый листок. - Начальство с философским камнем нашего мира справиться не может, а этот себе возомнил.

- Сам себе incomprehensibilis est in aeternitate [3], - отчего-то засмеялся Рафаэль.

Старшим нравилось сидеть со мной. Своеобразная забота, желание побыть рядом, чему-то поучить, их взгляды не только друг на друга, но и на меня. Теперь, наблюдая со стороны, сомнений во мне не осталось. А может, в очередной раз просто захотелось поверить в их любовь. В любом случае, не стоило мешать им. Я пошла прочь.

Из-за стволов показались избушки. Из нашей, с зеленым фонарем под коньком, доносился аромат чего-то вкусного. И снова голос.

- Конечно, чем дальше вы продвинулись в посвящении, тем меньше в вашем сознании враждебности [4]. Петух, ты пишешь? Кому диктую?

Катя сидела на печке, помахивая недоеденной горбушкой. За ней охотился Кузя, пытаясь надкусить хлеб. Рома стоял у плиты, помешивая жареную картошку. Петя с блокнотом на коленях пялился на окно прямо-таки в экзистенциальном кризисе.

- А может забьем? Скажу, типа, что конспекты бабайка съел, - тут он несчастно глянул на друга, затем на часы. - Или я сам их сейчас сожру.

- И дед психанет, что ты эту бабайку не обнулил. Давай, тут не так много. Как раз приготовиться. Хочешь сала нарежу?

- Как думаете, - спросил Рома, досыпая в сковороду укроп, - эта наша новенькая сильно продвинулась в посвящении?

- М-м-м... Давайте обращаться с ней ласково, - промурлыкала Катя. - А вдруг мы, не зная, оказываем гостеприимство ангелу?

Маленькая пауза с переглядкой. И все трое разразились хохотом. Кое-кто точно преисполнился. Я не обиделась, потому как любила и понимала, что те просто шутят и совсем пока меня не знают. Я пошла прочь.

На утесе, в заброшенной беседке стояло никому не нужное фортепиано. С нее хорошо просматривалась Смородина и ее берег. Там в воде и на земле белело много продолговатых пятен. Они походили на большие грибы или нерасстаявший снег. Но спустившись и подойдя ближе, я поняла, что ошиблась. Это были трупы.

Тело плывет, берегов касается,

Мертвые смотрят глаза,

А платье белое за камыш цепляется,

Ветви впились в волоса.[5]

Тел было много. Они лежали, распластавшись на траве, песке, камнях, раскинув руки, точно готовясь обнять и поглотить весь мир вокруг. На них сидели мотыльки. Подлетали, суетились, мельтешили белыми крылышками. Жрали. Я пошла прочь.

Начинало смеркаться. Мне хотелось встретить кого-то, кто был бы рад моему присутствию, но не придумала, кого. Тогда решила идти к тому, чей голос желала слышать сама, в чьем образе нуждалась больше всего. И направилась к пруду.

Здесь, в траве, в зарослях камыша, в корнях и дуплах деревьев виднелись книги, карты, письма и фотографии. Они стояли стопками, валялись под ногами, плавали в трясине, подпирали камни. Вокруг летали и садились на бумагу сонные и вялые светлячки, словно хотели прочитать давно неважные слова, рассмотреть поблекшие картинки, подсветить что-то упущенное. Прямо у самой воды показался стол. Лилии оплели его своими стеблями, оттопырив в разные стороны огромные листы-кувшинки.

Хальпарен сидел тут. Подол зеленого плаща прятался в пруду, в рогах и волосах запутались белые цветы, в напряженных пальцах трепетал рисунок с его же изображением и подписью моей руки.

- Мастер? - позвала я, осторожно подступая ближе. Кто бы он ни был на самом деле, он явился передо мной в этом странном мире, в этом сне, и мне хотелось на него посмотреть, побыть рядом хоть немного, прежде чем пойти дальше.

- Лили, - тихо поздоровался он. - Ты убежала?

- Думаю, да. Не знаю.

- Ты знаешь, от чего?

- Я не хочу быть пешкой. Ничьей.

Хальпарен отложил рисунок и посмотрел на меня. Посмотрел так, как раньше, когда я в который раз не могла вспомнить формулу, а он уставал ругаться.

- Sötnos [6], ты давно не пешка. Ты слишком много раз выходила на край доски и делала то, что хотелось. Забудем о твоем происхождении, оно ничего не значит, монархи тоже могут родиться бесхарактерными. Из тебя много раз пытались слепить такую, а ты дралась за обратное. Почему сейчас ты хочешь снова стать жертвой чьей-то воли? Почему пытаешься найти себе того, кто поведет тебя по полю? Почему возвращаешься назад раз за разом?

- Как и все вы. Как и старшие. Как и Начальство. Почему вам всем можно ходить кругами, а мне нельзя?

- Потому что ферзь по кругу не ходит. Солнце не вертится вокруг Земли. Мне тоже пришлось покинуть свой край, тоже приходилось воевать, только я остался подчиненной фигурой. А ты.

Тут Хальпарен встал и отошел от стола. Плащ потянулся следом, зажурчала вода, зашелестели бумаги, подлетели светлячки. Деревья расступились, открывая взгляду резкий обрыв и черную жуть бескрайнего неба.

- Если моя ученица не сможет меня превзойти, - шепнул он во тьму, - значит я никчемный мастер и ошибся, придя на посвящение, - а затем протянул мне руку. - Ты, кажется, восхитилась мной однажды. Прошу, разреши и мне восхититься тобой.

Сердце забилось чаще. Почти не думая, я коснулась пальцами его ладони. И тут почва ушла из под ног.

Мир рассыпался, полетел вниз, мрачнея, чернея. Огромные камни делились на осколки и стирались в пыль, расстворяясь в воздухе. Сам воздух становился все стуже, ветер царапал кожу. Падение казалось бесконечным, как и само небо, ничто не держало меня, ничто не останавливало. Как вдруг.

Больно. Очень больно. Так больно, что даже жарко. И тошно. И очень холодно, словно каждый электрон вокруг застыл и не двигался уже сотни лет. От каждого движения подо мной что-то хрустело, что-то очень острое и колкое, вроде игл или шипов. Кроме этого звука до меня доходили только стуки сердца и сбивчивый сип дыхания.

Но тут возник еще один. Это был голос. Очень странный голос, тихий и громкий, веселый и грустный, гневный и нежный, и неизвестно откуда идущий, словно бы отовсюду сразу, извне, из меня, из-под ног, совсем рядом, невероятно далеко. И очень знакомый.

– Как думаешь, - спросил он, - макаки обрадуются, если море будет пивом?

– Простите? - я попыталась встать на ноги и оглядеться, но в беспросветной тьме потеряла равновесие, куда-то скатилась и замерла, боясь двинуться с места.

– Прощу, конечно, - откликнулись мне. - Что упало, можно поднять и поплевать.

– Я не понимаю.

– Я тоже.

Голос был невероятно знаком и это не давало мне покоя. Он звучал в Братстве, но не сразу, а после Купальской ночи, когда мы.

– Вы цветок? - прямо спросила я.

И что-то словно изменилось. Словно бы на меня обратили внимание. Так бывает, когда ребенок лопочет что-то за спиной у занятого родителя, а потом берет и со всего размаху разбивает о стену старинную бабушкину вазу.

– Кудрявая, ты заблудилась что ли?

Вопрос по тону весьма походил на летящий в морду тапок. Уже неплохо.

– Нет, - ответила я и почувствовала, что это была правда.

– Ну так задавай вопросы нормальные. Не просто так пришла же явно.

– Куда?

– Никуда.

– Отправьте меня куда-то.

– Куда?

Тут я поняла, как мне все надоело. Захотелось скорчиться и с самым громким криком, на который способны легкие и связки, содрать с себя скальп, бросить его так далеко, как только можно, разложиться на органы, чтобы их разнесли птицы куда-нибудь, где их никто не найдет, где они рассыплються прахом и дальше их развеет ветер. Но нет же. Не дают. Только чего-то ждут, что-то требуют, смеются.

– Не знаю. Туда не знаю куда. Вообще не знаю. Ничего не знаю.

Голос оставил небольшую паузу. А затем спросил:

– Как твоё имя?

Имя. Ага.

Чудесный вопрос. Прекрасный вопрос. Такой хороший, в глотку бы запихать каждому, кто спрашивает. Что говорить? Настоящее? И какое теперь мое настоящее? Есть ли у меня вообще настоящее? А прошлое? А будущее? Имя. Нету мне имени. Нет мне пристанища. Все зовут как хотят.

Я запуталась. И уставилась куда-то вперед. Глазам стало тепло, щекам тоже. Губы задрожали и сами поджались.

– У меня его нет, - буркнул кто-то плаксивым тоненьким голоском. - Я Ничья. Никто. Нигде.

- Ты же сама думала, что существам положено как-то называться. Вот я тебя и спрашиваю.

- Может Вы скажете мне, кто я? - жалко пропищало никто в никуда.

- Но пропажу ища, он забыл даже, кто он таков [7]. Ну, ты, наверное, не я. А он кто?

- Где?

- Нигде. Как и ты. Как и я. Он - это ты или я?

Втянула сопли. Вытерла слезы. Подумала. Дошло.

- Вы про сущность? Он - это он. Был бы мной - не обижал бы.

- Она всегда стремилась к свету и билась носом о фонарь. Огонь не только карает. Он очищает. Ты сама говорила.

Говорила-не-говорила. С диктофоном разговариваю? Как же это отвратительно, когда у собеседника хорошая память. И еще отвратительнее, когда он отказывается отвечать на вопросы. Ну и ладно, а я отвратительнее отвратительного и буду задавать их дальше.

- За что мне это?

Голос то ли хмыкнул, то ли усмехнулся, то ли мне вообще послышался этот мимолетный звук.

- Давай спросим.

Откуда-то из пустоты завыл ветер. Закружил, толкая из стороны в сторону, подкинул волосы, потянул за одежду, срывая с них колкие искры. Эти искры поскакали куда-то во тьму передо мной, а следом с кожи потянулось что-то вроде тягучей слизи или алой ткани. Я испуганно отпрянула и тут же в груди что-то обожгло и надорвалось. В паре шагов напротив меня искры и пламя стеклись в существо. Сущность. Тощего и мелкого, забитого и сгорбленного малыша-ифрита. Давно не такой ужасного, каким он предстал в первый раз, давным-давно. Скорее как тот, кто показался в зеркале Прави, когда мы с Азаром шли к Хаеду. Весь красный, в лопающихся волдырях и обугленных язвах. Огненные языки колыхались в качестве волос и одежды, немного дымясь и шипя.

Ах, две души живут во мне и обе не в ладах друг с другом, поклонился бы любимому поэту Рафаэль.

Сущность затравленно поглядела на меня, словно ожидала драки.

- Что ты делаешь? - спросила она. Или он. Или оно.

- Не знаю, - в который раз призналась я.

Что вам всем вообще надо? Я даже не знала, хочу ли видеть ее, хочу ли говорить. Зачем доставать и показывать мне всякие гадости? Разве пациенту понравиться, если врач принесет ему глистов на тарелке после операции? Разве пострадавшие рады, когда к ним приводят их обидчиков на разговор? Разве хотят они этого?

Я просто хотела домой. Просто, чтобы все уже наладилось.

Огонь пошел волной. Сущность огляделась, присмотрелась ко мне.

- Ты выглядишь как раньше, дома, - заметила она.

Еще бы. Тут, во Вненаходимости, а это явно была Вненаходимость, иначе не знаю, что, измерений нет, ничто не сковывает мой пятимерный образ, как получалось в трехмерном. Впрочем, меня ни эти «оковы», ни нынешняя «свобода» не смущали.

- Дом в тройке. А ты как всегда. Как в зеркале.

- Страшное?

Значит все-таки оно. Допустим. А вот правда ли страшное. Для кого-то - возможно. Но во мне заговорила привычка. И, увы, другие чувства.

- Жалкое, - сказала я. Сказала так, словно держала пистолет наготове. Хладнокровно и прямо. Как давно мечтала.

Но оно не хотело ни убегать, ни драться. Ничего. Просто по-змеиному свесило горящую голову, сгорбившись еще сильнее.

- Так пожалей меня.

- Ты меня не жалело.

- А ты и не жалкая. Не думаю, что такие как мой вид появляются в жалких людях.

Чушь. Абсолютная чушь. Просто жалкие люди долго не выдерживают. Не в характере дело. Все мы - жертвы случайности или чьего-то замысла. То есть, и того, и того.

- Зачем ты появилось?

- Это не мое желание. Просто так получилось.

Допустим, это правда. Допустим, струны просто прожглись и в них завелась сущность, как в ране заводятся паразиты. Только вот его это не оправдывало.

- Ты мне жизнь испортило.

Оно устало поникло. Огонь стал темней.

- Уже говорила. А защищал кто?

- А обижал?

- Потому что мне тоже было обидно. Ты же меня не слушаешь, говорить не хочешь, а я тут в заперти.

Тут в голову пришла любопытная мысль. Я попыталась приблизиться к нему, присмотреться. Ифрит настороженно отполз. Огонь снова засиял, разбрасывая искры. Мы закружили по ледяной площадке, точно два незнакомых друг другу волка в ночном зимнем лесу.

Что тебя держит? Оно не убегало слишком далеко, пусть и не желало приближаться. Словно тень. Искаженное отражение. Без струн, без имени, без родных, без собственной судьбы.

- Нас ведь не связывают узы. По крайней мере, не вижу их. Ты - часть меня. Но часть самостоятельная. Не ребенок, не питомец, никто, - я немного замедлила шаг. - Ты... хочешь отцепиться от меня?

Ифрит склонил голову по-птичьи, не прекращая нашего променада по кругу.

- Хочу, но не могу.

- Ты же слышало Лорда.

- Я ему не верю. Он сам в себя не верит. Я так чувствую.

Тут мы одновременно замерли. Кто в ожидании, кто в молчании. От искр лед таял, обнажая металл, камень, мрамор и что-то еще, мягкое, вроде почвы.

Не спуская глаз с ифрита, я выпрямилась, подняла голову и тоном отточенным для дипломатических переговоров с врагом, предложила:

- Хорошо. Давай договоримся. Пока мы не найдем способа разойтись, будем работать сообща.

- Что ты хочешь? - повторил ифрит.

- Перестать ругаться с тобой и калечить людей. Я могу выпускать тебя иногда, но только когда это безопасно или необходимо. Помнишь, у нас уже получилось в Прави, когда нужно было помочь старшим?

Оно недоверчиво глядело на меня. В голове роились мысли, но произнести их не получалось. Словно бы они просто не должны были звучать.

С одной стороны, можно ведь попросить уничтожить его прямо сейчас. Можно бросить тут. Расстаться с этой болезнью навсегда и вздохнуть с облегчением.

С другой. Ты ведь не бесполезное. Просто не знаешь, как нужно. Сама виновата. Не поговорила, почти что в чулан сунула и заперла, пристукивая иногда. Впрочем, и я не знала другого отношения долгое время.

Может, это паразит, которого нужно вырезать. А может, непризнанный помощник и хранитель. А может, существо, жаждущее своей жизни, пришедшее ко мне за помощью.

Я вздохнула. Даже если все, что сделаю, будет ошибкой, пусть эта ошибка заставит меня расти. Пусть она станет легендарной.

- Начальство, Вы еще тут?

- Всегда тут, - отозвался голос. - И не тут. Везде. Вернуть?

Я снова посмотрела на сущность. И хмыкнула, разведя руками:

- А что делать? Не выбрасывать же. По крайней мере, пока Лорд не придумает, как дать нам обоим свободу.

Алые глаза широко распахнулись и задрожали. Окровавленное и обожженное лицо исказилось в недоумении и какой-то детской надежде. Ветер, все это время не замиравший ни на миг, зашумел еще сильнее. Ифрит поднял свои маленькие обрубки, словно хотел обняться. Огонь на вдохе просочился назад под кожу. Но теперь не жег. Теперь внутри что-то тлело, выжидая. И стало теплей. Все стихло. Голос ничего не говорил.

Я обхватила себя руками, опустила голову. Тоже помолчала, поджав губы. А затем тупо, умные вопросы нашу фан-встречу проигнорировали, уточнила:

- Что будем делать дальше?

- Две вещи: бред и вид, что так и надо.

- Вы по тому же принципу эту вселенную создавали?

- Трудно быть Богом особенно если тебя пишет Гетте. Впрочем, пишущему всегда тяжелее. Особенно, если он не Бог.

- Так трудно, что постоянно получается какая-то ерунда.

- Сколько не создавай, идеала не выйдет. В этой уродливости и есть красота. В этом сила. Без изъянов не будет понятия идеального. А без понятия идеала не будет изъянов. Сделать изъяны идеалом? А толку? Тогда идеал станет изъяном. К чему менять местами? Это баланс. Вот и действуй из понимания баланса. Тоur comprendre cest tout pardonner. [8] Ничего не надо менять.

- Как можно ничего не менять, когда все плохо. Когда мир мрачен уродлив?

- Но ты же любишь монстров. Ты полюбила лешего, старших, навьих, не оставила друзей. Ты жалеешь драконов, мертвецов. Мир цветной. И то. Цвет – это лишь восприятие человеческого глаза. Духи видят иначе. Пекло - тот же свет, но в другой форме. Четное-нечетное, кривое-прямое, уродство и красота, зло и добро, познать надо все, - защитил бы поэзию мой дорогой Рафаил [9]. Весь мир - поэзия. Слова, музыка, метафоры и рифмы-повторы. Говорят, мол, я лежу на старте. Лежать я не могу. Но возвращаться приходится. По спирали. Это лучше, чем круг. Спираль куда-то ведет. Идет. Как снег. И оставляет следы, наслаивает сугробы нового из прежнего.

Я снова помолчала. В общем-то мне сказали все то, что я итак уже знала давно. Это понятно. Просто забывается. И нужно постоянно напоминать или самой себе, или другим.

- Так получается, мы для вас - снежинки в сугробах.

- Пузыри в пиве, - ответил голос, как мне показалось, с усталым вздохом. - Ты идея. Ты проект. Ты слова. Как и все остальное. Твои струны реагируют на других и те реагируют в ответ. Ваши колебания создают атмосферу реальности, создают свою музыку. От вас все зависит. А я просто слушаю, что получается, и иногда переворачиваю страницы партитуры. И строим мы часто лучше, чем сознаем. Когда человек доигрывает свою мелодию, его звук затухает. Но даже после него может остаться звон, который поддерживают другие люди. Правда, самого звука больше нет. Оборвать свой звук раньше, чем предполагалось – значит изменить мелодию.

– Вы про самоубийство?

– Не совсем и не всегда. Твое время уходить ещё не пришло. Чтобы кто-то ушел, что-то должно прийти и наоборот. Ты уверена, что хочешь изменить музыку? Струны людей будут вибрировать иначе. Всё изменится. Весь мир.

– И что будет?

– Хочешь узнать? Без понятия. Возможно, ничего, а возможно, все обернется холодцом, придет корова и сожрет его. И всем будет плохо, включая корову, которая съела такой невкусный холодец. Могу дать тебе три попытки. В каждой из них ты поступишь так, как пожелаешь. Или не пожелаешь.

Раньше я бы задумалась. Раньше - это где-то до того, как все кончилось и началось. Когда еще не знала сущности, не знала тройки. Тогда осторожность, пожалуй, перевешивала. Но теперь, сильно позже, мне приходилось идти дальше. Ради блага. Пусть не общего. Вы видели этот диалог в начале. Повторюсь. Я хотела вернуться, но не могла прийти ни с чем. А потому мой ответ был:

– Да.

– Смотри.

Примечания:

1. «Жизнь Мерлина» Гальфрид Монмутский

2. Дневники Джона Ди

3. Непостижим в вечности (лат.)

4. «Книга Тота» Алистер Кроули.

5.  Песня «Тина»

6. Милая, дорогая. Досл. сладкий носик (швед.)

7. «Охота на Снарка» Льюис Кэролл.

8. Понять - значит простить (фр.)

9. "Защита поэзии" Филип Сидни