···

- Для светоча мира и культура, и нефть равно достойны защиты, холодно отвечал дядя. - Но мы не можем быть солдатами!Тут в разговор вступил я.- Почему не можем? Я, например, сражался за свой народ и уверен, что и впредь буду сражаться за него.Асад-ас-Салтане бросил на меня недовольный взгляд. Его высочество поставил чашку и важно проговорил:- А я не знал, что среди Ширванширов есть и солдаты.- Али хан, ваше высочество, был не солдатом, а офицером.- Это не имеет значения, Асад-ас-Салтане, - сказал шахзаде и насмешливо добавил:- Ишь ты, офицер!Я прикусил язык. Проклятье, совершенно вылетело из памяти, что в глазахправоверного иранца быть солдатом - дело недостойное.На моей стороне был, кажется, только Бахрам хан. И то, наверное, только потому, чтоеще молод. Сидевший рядом с шахзаде господин Мушир-ад-Довле, занимающий высокийправительственный пост, втолковывал моему двоюродному брату, что Иран находится подзащитой Аллаха и для того, чтобы блистать, ему не нужны мечи. В прошлом сыны Иранауже доказали свою отвагу.- В сокровищнице шахиншаха хранится модель земного шара, отлитая из чистогозолота, - сказал он, заканчивая свои наставления. - Каждое государство на этой моделиотмечено отдельным драгоценным камнем. Лишь территория Ирана выложена алмазами.Это больше, чем символ. Это признанная всем миром истина.Я вспомнил иностранных солдат, оккупировавших страну, и полицейских в драныхмундирах, которых видел в Энзели. Это Азия! Азия, которая из страха стать европейскойсложила оружие перед Европой! Шахзаде презирает воинскую службу. И это наследникшаха, совершившего некогда, при участии моих предков, победоносный поход на Тифлис.Иран в те времена был гордой страной, и иранцы умели владеть оружием. Как всеизменилось и обмельчало! Теперь шахзаде поэзию предпочитает пулемету. Может быть,потому, что он лучше разбирается в поэзии? И шахзаде, и мой дядя уже стары. Иран умирал,но умирал изысканно. Мне вспомнился Омар Хайям:День и ночь - шахматная доска,Там судьба играет с человеком.Его возвысив, объявит «шах» и «мат»,И на место поставит благополучно.Увлекшись своими мыслями, я не заметил, что прочитал эти стихи вслух. Лицо шахзаде просияло.- Значит, вы стали солдатом случайно. Почему же не говорите об этом? Вижу, вычеловек образованный. Стали бы вы военным, если б вам пришлось самому избрать свою судьбу?- Ваше высочество интересуется, каким бы стал мой выбор? Я выбрал бы четыре вещи:рубиновые губки, музыку, мудрые изречения и еще красное вино.Это знаменитое стихотворение Дагиги, которое я вовремя догадался вставить, вернуломне благосклонность собравшихся. Даже мулла с ввалившимися щеками доброжелательно улыбнулся мне.В полночь распахнулись двери столовой, и мы проследовали туда. На коврах быларасстелена огромная скатерть, уставленная большими кусками белого лаваша, множествомбольших и мелких тарелок. В середине стоял большой медный поднос с пловом. По угламкомнаты неподвижно стояли слуги с фонарями в руках. Мы расселись, мулла прочиталкраткую молитву, после чего все приступили к трапезе.Еда - это единственное занятие, при котором иранцу положено спешить.Со мной рядом сидел Бахрам хан. Он ел мало.- Тебе нравится Иран?- Да, очень.- Ты долго будешь здесь?- Пока турки не возьмут Баку.- Я завидую тебе, Али хан.В его голосе прозвучало восхищение.- Ты стрелял из пулемета, видел слезы врага. Иранский же меч заржавел. Мывосхищаемся написанными тысячу лет назад стихами Фирдоуси, можем сразу отличитьДагиги от Рудаки. Но никто из нас не умеет ни строить автомобильных дорог, никомандовать полком.Автомобильные дороги... Я вспомнил залитую лунным светом мардакянскую дорогу.Это хорошо, что в Азии не умеют строить автомобильных дорог. Иначе карабахский гнедойни за что не догнал бы европейский автомобиль.- Зачем вам нужны автомобильные дороги, Бахрам хан?- Чтобы перевозить на грузовиках солдат, хоть министр и считает что нам солдаты ник чему. Нет, нам нужны солдаты. Нам нужны пулеметы, школы, больницы, упорядоченнаясистема налогов, новые законы и такие люди, как ты. Меньше всего нам нужны старыестихи с их нытьем. Есть новые песни и новые стихи. Ты слышал о поэте Ашрафе изГилана? - Бахрам хан наклонился ко мне и стал читать:Страдания и горе царствуют на родине.Восстань и иди за гробом Ирана.Юность Ирана погибла в погребальной процессии.Луна, поля, горы и долины залиты ее кровью.- Если бы шахзаде услышал эти стихи, он назвал бы их «отвратительными строками» изаявил, что они оскорбляют его поэтический вкус.- Есть еще одно стихотворение. Его написал Мирза Ага хан, - увлеченно продолжалБахрам хан. - Вот послушай:Да хранит Аллах Иран от владычества неверных,Да не войдет иранская невеста в дом русского жениха.Да не украсят прекрасные иранские женщиныСобрание английских лордов.- Неплохо, - сказал я и засмеялся. Иранская молодежь явно отличалась от старого поколения отсутствием поэтического вкуса. - Однако скажи мне, Бахрам хан, чего тыдобиваешься?Я спросил это и почувствовал, как Бахрам хан весь сжался, нервно заерзал, удобнейустраиваясь на светло-красном ковре.- Ты был когда-нибудь на Сипех-мейдане? - начал он. - Там стоят сто пушек, их дуланаправлены во все стороны света: на север, на юг, на восток и на запад. Но пушки этистарые, ржавые. А ведь, кроме этих бесполезных, запылившихся пушек, доставшихся нам внаследство от прошлых поколений, у Ирана нет другой артиллерии. Ты знаешь, что Иран неимеет ни одного военного укрепления, что у нас нет военных кораблей, а вся наша армиясостоит из русских казаков, английских оккупационных войск и четырехсот человекдворцовой стражи? Ты взгляни на своего дядю, посмотри на шахзаде, на всех остальныхгосударственных мужей. Мутные глаза, дряблые руки! Они одряхлели и проржавели, какпушки на Сипех-мейдане! Их время прошло, они должны уступить свое место. Наше будущееслишком долго находилось в усталых, одряхлевших руках всяких шахзаде и поэтов.Довольно! Иран напоминает протянутую за милостыней руку старого нищего. Я хочупревратить эту дряхлую ладонь в крепкий молодой кулак. Оставайся с нами, Али хан. Яслышал о тебе кое-что, знаю, как ты с пулеметом в руках защищал бакинскую крепость,знаю, что ты перегрыз горло врагу. В Иране надо будет защищать нечто большее, чем старуюкрепость, и в твоем распоряжении будет оружие помощнее пулемета. Это лучше, чемпроводить дни в гареме или любоваться прелестями базара.Я задумчиво молчал. Тегеран! Один из древнейших городов мира. Вавилоняне называлиего Рога-Рей - город царей. Пыль древних преданий, дворцы с поблекшей, осыпавшейсяпозолотой. Покосившиеся колонны Алмас-сарая, выцветшие узоры древних ковров и тихаягармония древних рубай - все это - прошлое Ирана, его настоящее, будущее встало передмоими глазами!- Бахрам хан, - сказал я, наконец. - Предположим, ты добьешься своего, проложишьасфальтовые дороги, построишь военные укрепления, пошлешь самых худших поэтовучиться в современные школы. Не погубит ли все это дух Азии?Он улыбнулся в ответ.- Дух Азии? Мы построим на Топ-мейдане большой дом. Соберем туда флаги смечетей, рукописи поэтов, миниатюры, мальчиков, развращенных пороками нашейморали, - ведь все это тоже дух Азии. А на фасаде этого дома мы красивыми букваминапишем - «Музей». Его высочество шахзаде мы назначим директором музея, а твоегодядю Асада-ас-Салтане - охранником. Ну что, поможешь нам в строительстве такогомузея?- Мне надо подумать, Бахрам хан.Обед окончился. Гости разбились на отдельные группы и тихо беседовали.Я вышел на открытую веранду и с удовольствием вдохнул свежий воздух, напоенныйароматом роз. Где-то вдали за глиняными куполами базара, невидимый в ночной темнотестоял шамиранский дворец, и там, среди ковров и подушек ждала меня Нино. А может быть,она спит, чуть приоткрыв губки, и глаза ее покраснели от слез. Мне стало грустно. Я готовскупить все драгоценности базара и бросить их к ее ногам, лишь бы вновь увидеть эти глазасмеющимися.Иран! Неужели я должен остаться здесь среди евнухов и шахзаде, дервишей и шутов?Остаться, чтобы прокладывать асфальтовые дороги создавать армию? Втащить в Азию еще частицу Европы?И вдруг я отчетливо осознал, что для меня нет на свете ничего роднее и дорожесмеющихся глаз Нино. Когда эти глаза улыбались в последний раз? В Баку у крепости? Какдавно это было!Я почувствовал звериную тоску по Баку, его пыльным крепостным стенам, солнцу,заходящему за горизонт. Я явственно услышал, как у ворот Боз Гурда воют шакалы, задрав клуне морды. Ветер принес на бакинские пустоши песок степей. Песчаный берег покрытпятнами нефти. У Девичьей башни громко расхваливают свой товар торговцы. Николаевскаяулица ведет к лицею святой Тамары. Во дворе лицея под деревьями стоит Нино с тетрадямипод мышкой и восторженно смотрит на меня.Но внезапно куда-то исчез аромат иранских роз. Я звал Родину, как дитя зовет своюмать, и понял вдруг, что этой Родины больше не существует. Я ощущал чистый, степнойвоздух Баку, слабый запах моря, запах песка и нефти. Я ни за что на свете не должен былпокидать его. Этот город дарован мне Аллахом! Как собака к своей конуре, я прочной цепьюпривязан к его древней природе.Я взглянул в небо. Звезды, далекие и крупные, как драгоценные камни в шахскойкороне. Никогда еще не ощущал я такого одиночества. Я принадлежу Баку, его старойкрепости, у стен которой сияли улыбкой глаза Нино.Мне на плечо легла рука Бахрам хана.- Ты, кажется, задумался? Ну как, обдумал мое предложение? Хочешь строить зданиенового Ирана?- Бахрам хан, брат мой, я завидую тебе. Лишь потерявший Родину постигает ей цену. Яне могу строить новый Иран. Мой кинжал наточен о камни бакинской крепости.- Меджнун, - промолвил он, грустно поглядев на меня.Но Бахрам хан понял меня. Наверное, потому что мы были с ним одной крови.Я вернулся в зал. Гости прощались с отбывающим шахзаде. Я увидел его худую руку,длинные пальцы с крашеными ногтями. Нет! Нет! Я приехал сюда не для того, чтобыохранять в величественном музее стихи Фирдоуси, любовные послании Хафиза, мудрыеизречения Саади.Кланяясь шахзаде, я взглянул в его глаза. В них была задумчивая печаль. Он знал онадвигающейся угрозе.По дороге в Шамиран я думал о заржавевших пушках на площади, усталых глазахшахзаде и покорности Нино.