Глава 24

До чего удивительна жизнь! Слыша перестрелку на залитом нефтью берегу Биби-Эйбата, я был уверен, что никогда больше не буду счастлив. Но всего лишь месяц в благоухающем розами Шамиранском дворце наполнил мою душу ощущением бесконечного покоя. Я чувствовал себя человеком, вновь обретшим свою родину.В город я ездил редко, навещал родных, друзей или же в сопровождении слуг бродил полабиринтам тегеранского базара, любовался там розами, разглядывал ковры, шали, шелка,перебирал изделия ювелиров, покупал отделанные золотом кувшины, изящные древниеукрашения, сафьяновые подушки, изысканные духи. Все это было для Нино.Тяжелые серебряные туманы с прощальным звоном перетекали из моего кошелька вкарманы иранских купцов, слуги сгибались под тяжестью этой восточной роскоши, а япродолжал свою прогулку.В маленькой лавочке на углу продавали Коран в сафьяновом переплете и прелестныеминиатюры: на одной была изображена сидящая под кипарисом девушка, рядом с ней стоялпринц, на второй - шахская охота и стремительно убегающая от охотников лань. И вновьслышался звон туманов.Неподалеку от меня на низкой скамейке сидели два купца. Один из них доставал изширокого кармана серебряный туман и передавал его второму. Тот внимательно разглядывалмонету, пробовал ее на зуб, взвешивал на маленьких весах и опускал в свой большой мешок.И так сто, тысячу, а может быть, и десять тысяч раз, до тех пор, пока долг не будетвозвращен полностью. Это торговля! Святое дело! Ведь и Пророк тоже был купцом!Все на базаре было смешано и перепутано, как в настоящем лабиринте. Рядом с купцами сидел, листая книгу, какой-то древний старец с лицом, столь густо испещреннымморщинами, что издали оно напоминало скалу. Но были в этом лице благость и доброта.Длинными, тонкими пальцами он бережно перелистывал пожелтевшие, истлевшиестраницы, с которых веяло ароматом ширазских цветников, доносилось пение иранскихсоловьев, виделись прекрасные глаза с длинными ресницами.Шепот, гомон, крики сливались в единый гул - голос базара. Кто-то совсем рядомгромко расхваливал розовую воду, розовое масло.Вот старинный ковер очень нежной расцветки. Нино любит такие. Я начал торговатьсяс купцом и, наконец, велел измученным слугам:- Отвезите все это в Шамиран. Я приеду позже.Слуги исчезли в толпе, а я направился в маленькую чайхану, расположенную тут же набазаре. Двери чайханы были настолько низкими, что мне пришлось нагнуться, чтобы войтив переполненное людьми помещение. Посреди чайханы сидел рыжебородый мужчина и,закрыв глаза, пел газель Хафиза. Слушатели громко вздыхали, не скрывая удовольствия.Закончив стихи, мужчина развернул газету и стал читать вслух:- В Америке изобретен прибор, с помощью которого речь человека можно услышатьво всем мире. Наш великий повелитель шахиншах Султан Ахмед Шах Багешах, чье сияниеярче солнечных лучей, руки достают до самого Марса, а трон - выше мира, принял в своемдворце послов английского короля. В Испании родился ребенок о трех головах и о четырехногах. Народ считает это плохим предзнаменованием.Сидящие вокруг изумленно качали головами. Потом рыжебородый сложил газету и снова запел. На этот раз он пел о богатыреРустаме и его сыне Зохрабе.Я не прислушивался к его пению. Я смотрел на золотистый, дымящийся чай и думал отом, что всё идет не совсем так, как должно было быть.Я в Иране живу во дворце и своей жизнью доволен. Нино живет в том же дворце, но онавсем этим совершенно не довольна. В Дагестане она добровольно приняла все тяготы. Здесьже никак не могла смириться с иранским образом жизни. Она хотела бродить вместе сомной по Тегерану, хотя прекрасно знала, что это жестоко преследуется полицией.Полицейские требования были строги: жена не имеет права выходить к гостям, гулять смужем. Нино умоляла меня показать ей Тегеран и обижалась, когда я пытался отговорить ееот этого желания.- Нино, - втолковывал я ей, - я бы с удовольствием показал тебе город, но пойми, яне могу взять тебя с собой.В ответ я видел укор в ее больших черных глазах.Ну, как мне еще объяснить ей, что жена хана действительно не может расхаживать поулицам без чадры? Я купил ей самую дорогую чадру.- Погляди, Нино, какая красивая вещь, - говорил я, - как хорошо укрывает онаженское лицо от солнца и пыли. Клянусь Аллахом, я сам бы с удовольствием носил такуючадру.- Женщине ни к чему закрывать лицо, Али хан, - с грустной улыбкой отвечала она. -Я буду презирать себя, если накроюсь чадрой.Тогда я показал ей распоряжение полиции. Нино разорвала его на маленькие клочки. Язаказал для нее закрытую со всех сторон карету с занавесками на окнах. В этой карете мыстали выезжать в город. Как-то, проезжая по Топ-мейданы, она в окно кареты увидела моегоотца и во что бы то ни стало захотела поздороваться с ним. Ценой неимоверных усилий мне удалось удержать ее. Разразился бурный скандал. И вот теперь, чтобы как-то утешить ее, яскупил полбазара...Так размышлял я в одиночестве, глядя на стоящий передо мной стакан чая.Нино изнывала от скуки, но я ничего не мог сделать. Ей захотелось встречаться сженами европейцев, живущих в Тегеране. Этого я допустить не мог - жена хана не должнаобщаться с женами неверных. Они начнут сочувствовать Нино, влачащей гаремноесуществование, и это только усугубит ее состояние...Недавно она гостила у моих тетушек и вернулась оттуда в ужасе.- Али хан, - кричала она, - они выспрашивали, по сколько раз в день ты одаряешьменя своей любовью. Мужья наговорили им, что ты все свое время проводишь со мной, иони не могут себе представить, что можно заниматься чем-то иным. И еще они дали мнеснадобье против джинов и посоветовали носить амулет от сглаза. Утверждали, что этоспасет меня от всех врагов. А твоя тетя Султан ханум уверяла, что мой молодой муж должен скучать, имея всего одну жену... И всех очень интересовало, как это я добиваюсь, что ты не ходишь к мальчикам-танцовщикам. А твоя двоюродная сестра Суата все выспрашивала,успел ли ты заразиться дурной болезнью или нет. Они в один голос твердили, что мнеостается только завидовать. Ты слышишь это?Я как мог старался утешить ее, а она забилась в угол, как обиженный ребенок, и долгоне могла прийти в себя. Глаза ее были полны невыразимой тоской...Чай совсем остыл, но я продолжал сидеть в чайхане, чтобы показать этим людям, что не провожу все свои дни в гареме. Здесь неодобрительно отнеслись бы к мужчине, настолькопривязанному к своей жене. Если уж родня начала насмехаться надо мной... Мужчинадолжен отдавать жене лишь часть своего времени. Остальным временем он распоряжаетсяпо своему усмотрению. Но ведь я - единственная отдушина для Нино, я для неё и газета, итеатр, и кофейни, и друг, и, кроме всего этого, муж. Потому я и не могу оставить ее одну,потому я и готов скупить для нее в подарок весь базар. К тому же сегодня дядя дает в честь отца большой прием, на котором будет присутствовать даже один из сыновей шаха, а Нино вынуждена будет оставаться дома в обществе евнуха, жаждущего заняться ее воспитанием.Вернувшись в Шамиран, я нашел Нино сидящей на ковре и задумчиво перебиравшеймои покупки. Она спокойно и нежно поцеловала меня. Вошел слуга, поставил поднос сшербетом. Я заметил, с каким неодобрением он взглянул на лежащие перед Нино подарки:муж не должен так ублажать свою жену!И тогда я вдруг почувствовал глубокую безнадежность...Жизнь в Иране начинается по ночам. Ночью и люди живей, и мысли легче, и разговорыпроще. Днем на все ложится тяжкий груз жары, пыли, грязи. Ночью же Иран словнопреображается. Это совершенно иной мир, какого я не видел ни в Баку, ни в Дагестане, ни вГрузии. Этот исполненный благородства мир вызывал во мне восхищение.Ровно в восемь к нашему дому подъехали кареты дяди. Одна - для меня, другая - дляотца. Этого требовали нормы приличия. Перед каждой каретой стояло трое слуг с фонарямина высоких шестах. Это были скороходы, которым надлежало бежать впереди карет иосвещать нам дорогу. Еще в молодости скороходам вырезали селезенку, и они былипредназначены лишь для одного сопровождать кареты, грозно крича:«Берегись!..»И хотя по дороге нам никто не встретился, скороходы добросовестно исполняли своюобязанность. Дорога шла по узким улочкам вдоль седых глиняных стен, за которымипрятались казармы или маленькие домики, дворцы или конторы. Высокие заборы скрывают жизнь Ирана от глаз любопытных.Залитые лунным светом купола базарных лавок походили на воздушные шары,собранные здесь чьей-то невидимой рукой.Наши кареты остановились перед массивными бронзовыми воротами. Ониторжественно распахнулись, и мы въехали во двор. Как-то я приезжал сюда один, и тогдаздесь стоял всего лишь старенький привратник в драной одежде. Сегодня ворота былиукрашены гирляндами живых цветов, большие фонари освещали двор, а наши кареты поклонами встретили восемь слуг.Широкий двор был разделен на две части невысоким забором. Во внутренней частирасполагался гарем. Там журчали фонтаны, заливались соловьи. На мужской половине дворабыл лишь простой прямоугольный бассейн с золотыми рыбками.Мы вышли из карет. Дядя приветствовал нас у дверей церемонным поклоном ипроводил в дом. Мы оказались в просторном зале с позолоченными колоннами, стены былиоблицованы деревянными панелями, украшенными затейливой резьбой.Зал уже был полон гостей. В центре восседал горбоносый человек с совершенно седой головой и густыми пучками бровей. Это и был его высочество шахзаде. При нашемпоявлении все встали. Мы поздоровались сначала с шахзаде, потом с остальными и сели намягкие тюфячки. Гости последовали нашему примеру. Около минуты мы так посидели,затем поднялись, вновь раскланялись друг с другом, после чего опять сели и погрузились в торжественное молчание. Слуги подали ароматный чай в голубых чашечках, корзины с фруктами. Первым нарушил молчание его высочество.- Я много путешествовал, побывал во множестве стран, - проговорил он. - Но нигде не ел огурцов или персиков вкусней иранских.С этими словами он взял ломтик огурца, посолил и медленно, с задумчивым видом съелего.- Ваше высочество изволит быть совершенно правым, - отозвался дядя. Я тоже был вЕвропе и поражался - до чего же у них мелкие фрукты.- Я всегда с радостью возвращаюсь в Иран, - вступил в разговор посол иранскогошаха в одной из европейских стран. - Нет в мире ничего такого, чему могли быпозавидовать мы, иранцы. Весь остальной мир сплошь населен варварами.- Быть может, еще некоторые индусы... - задумчиво заметил шахзаде. Много летназад я путешествовал по Индии и встречался там с очень благородными людьми,получившими хорошее воспитание и своим культурным уровнем ничем нам неуступающими. Впрочем, хоть в чем-нибудь, но их варварство должно было проявиться. Мнедовелось обедать с одним индийским аристократом, и представьте себе, он ел листья салата!Гости изобразили на лицах полнейший ужас. Какой-то мулла в широкой эммаме, соввалившимися щеками тихим, усталым голосом проговорил:- Иранцев отличает от остальных то, что лишь мы можем по достоинству оценитькрасоту.- Вы совершенно правы, - согласился дядя. - Я, например, прекрасную газельпредпочту грохочущей фабрике и готов забыть, что Абу Сеил, который создал первые рубаи внашей литературе, был неверным.Дядя откашлялся и нараспев прочитал одну из рубай.- Поразительно, поразительно! - воскликнул мулла. - Сколько гармонии! - иповторил последнюю строку рубаи.Мулла поднялся, взял серебряный с узким горлышком кувшин для омовения и тиховышел из зала. Отсутствовал он недолго. Вернувшись, поставил осторожно кувшин и сел наместо.- Ваше высочество, - обратился к шахзаде отец, - верно ли говорят, что нашпремьер-министр Восуг-ад-Довле намерен заключить новый договор с Англией?- Вам лучше спросить об этом Асада-ас-Салтане, - засмеялся шахзаде. Впрочем, этоуже не является государственной тайной.- Да, - подтвердил дядя, - это будет очень выгодный договор. Потому что отныневарвары станут нашими рабами.- Почему?- Вы ведь знаете, что англичане любят работать, а мы - наслаждаться прекрасным.Они любят сражения, а мы - покой. Это и позволило нам прийти к соглашению. Теперьнам не придется заботиться, о безопасности наших, границ. Англия берет на себя защитуИрана. Англичане проложат дороги, построят дома, а вдобавок еще и заплатят нам. Потомучто понимают, в какой степени мировая культура в долгу перед Ираном.- Вы верите, что Англия будет защищать нас во имя нашей культуры? - недоверчивоспросил сидевший рядом с дядей его сын Бахрам хан Ширваншир. Может быть, они делаютвсе это во имя нашей нефти?