31. Вот вся глубина

Март пришёл тихо.Без резкого тепла, без солнца, которое сразу хочется любить. Просто однажды утром я заметила, что снег у обочин стал серым, тяжёлым, а под ногами вместо хруста появилась вода. Лужи, грязные сугробы, запах сырости — зима сдавалась неохотно.

Вместе с ней будто что-то менялось и во мне.

Максим отдалился.

Не резко, не показательно — так, что это невозможно было упрекнуть или даже точно объяснить. Он больше не ждал меня у подъезда. Иногда мы пересекались по дороге в школу, иногда — нет. В коридорах он всё ещё здоровался, мог остановиться, спросить что-то по учёбе, но это было... поверхностно. Без той тишины между словами, без ощущения, что он рядом просто потому, что рядом.

Я ловила себя на глупой привычке искать его взглядом. На переменах. В столовой. Во дворе школы.И почти всегда находила — но он смотрел мимо.

Сначала я пыталась объяснить это рационально. Экзамены. Усталость. Просто время прошло, и игра перестала быть нужной. Всё логично. Всё правильно.

Только почему тогда внутри было так пусто?

Лера заметила первой.

— Вы поссорились? — спросила она как-то после уроков.

— Нет, — ответила я слишком быстро.

— Тогда почему вы как будто... не знакомы?

Я пожала плечами.

— Так бывает.

Но в голове снова и снова крутилась одна и та же мысль: а если он просто всё это время играл?Если для него Тюмень была забавным эпизодом, удобной ролью, а для меня — чем-то большим, чем я готова была признать?

Эта мысль цеплялась, царапала, не отпускала.

В какой-то момент я тоже начала отдаляться. Перестала писать первой. На переменах уходила с девчонками. Если он подходил — отвечала коротко, без лишнего. Мне казалось, что так станет легче. Что если я сделаю вид, будто мне всё равно, — мне и правда станет всё равно.

Не стало.

В школе тем временем началась новая суета — репетиции выпускного вальса.

— Все участвуют, — сказала классная. — Это традиция. Пары уже почти распределены.

Я сидела за партой и чувствовала, как внутри всё сжимается. Почему-то я уже знала.

— Рина и Максим, — продолжила она, листая список. — Вы же встречаетесь, верно? Красивая пара, логично поставить вас вместе.

Кто-то присвистнул. Кто-то усмехнулся. Лера повернулась ко мне, Вика подняла брови.

Я медленно подняла глаза. Максим стоял у окна. Наши взгляды встретились на секунду — и он кивнул. Спокойно. Будто речь шла о чём-то неважном.

— Хорошо, — сказала я, хотя внутри всё кричало.

Первая репетиция была в спортзале. Запах лака для пола, гул голосов, неловкий смех. Музыка заиграла, и мы встали друг напротив друга.

Максим держался правильно. Вежливо. Отстранённо.

Его рука лежала на моей талии — аккуратно, без лишнего давления. Я положила ладонь ему на плечо. Мы двигались синхронно, как учили. Со стороны, наверное, выглядело красиво.

Изнутри — больно.

— Шаг, поворот, — говорил хореограф. — Ближе, не бойтесь.

Мы подошли чуть ближе. Я чувствовала тепло его руки и одновременно — холод между нами. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх, сосредоточенно, будто репетиция была задачей, которую нужно просто выполнить.

Вот и всё, — думала я. — Вот вся глубина. Остальное — в моей голове.

После репетиции он не подошёл. Просто ушёл с ребятами. Я сделала вид, что не заметила. Девчонки говорили что-то об усталости, о музыке, о платьях на выпускной. Я кивала, улыбалась, но внутри всё сжималось всё сильнее.

Следующие репетиции стали пыткой.

Каждый раз — его рука, его шаги, его спокойствие. Каждый раз — осознание, что для него это просто танец. Просто роль. Просто продолжение той самой игры, которая для меня давно перестала быть игрой.

Я начала держаться холоднее. Не задерживала взгляд. Не искала разговоров. На репетициях говорила только по делу.

— Тут не так, — могла сказать я.

— Понял, — отвечал он.

И всё.

Иногда мне казалось, что он это замечает. Иногда — что ему всё равно.

Март тянулся медленно. Снег таял, оставляя грязь и лужи. Я возвращалась домой, перепрыгивая через них, и думала, что, возможно, всё так и должно было закончиться. Без ссор. Без громких слов. Просто — отдалением.

Маме было не до меня. Папа всё ещё был в командировке. Дом оставался местом, где я могла молчать, и никто не спрашивал почему.

Иногда ночью я лежала и прокручивала в голове Тюмень. Утренний холод. Снег. Его шарф. И злилась на себя за то, что всё это значило для меня больше, чем должно было.

Я пыталась убедить себя: ты придумала. Ты захотела большего, чем было. Он ничего не обещал.

Но легче не становилось.

На очередной репетиции вальса хореограф снова сказал:

— Улыбнитесь. Вы же пара.

Я улыбнулась. Правильно. Красиво. Как надо.

Максим тоже улыбнулся.

Со стороны мы по-прежнему были «красивой парой».А внутри у меня всё сильнее росло ощущение, что я танцую не с ним — а с пустотой между нами.