Глава 122. Плоды своих действий

— Я говорю тебе, Малфой, это безумие, — Теодор Нотт опёрся руками о стол, наклоняясь вперёд. Голос у него был сдержанный, но напряжение выдавало всё. — Нет. У нас не получится. Это самоубийство.

Комната, в которой они находились, была низкой и узкой — один из задних залов дома Ноттов, скрытый под чарами и защитными экранами. Здесь не было окон, только зачарованные светильники под потолком, да массивный стол, заваленный картами, пергаментами и фигурками — чёрными и белыми, расставленными в подобии военной схемы.

Драко стоял по другую сторону стола.

Он не повышал голос.

Это и пугало больше всего.

— Мы должны попробовать, — сказал он ровно.

Он поднял руку и медленно передвинул чёрную фигурку коня по карте, словно это был не символ, а живые люди.

— Вот сюда, — добавил он, указав пальцем на участок между двумя отмеченными зонами. — Здесь ты вводишь свой отряд. Они прикрывают отход. Не вступают в бой, если нет приказа.

Тео резко выпрямился.

— Ты слышишь себя? — он нервно усмехнулся. — Там несколько десятков Пожирателей, Малфой. Десятков. — А у меня, — он сделал паузу и посмотрел прямо на Драко, — на данный момент не больше десяти человек. Уставших. Полуголодных. И половина из них — маглорождённые, которых ты хочешь вывести под носом у Волдеморта.

Драко не отвёл взгляда.

— Именно поэтому они не ожидают удара, — ответил он. — Они считают, что маглорождённых можно гнать, ломать, перевозить. Не защищать. Не выводить. Не отбивать.

Тео сжал пальцы в кулак.

— Ты ставишь на эффект неожиданности против численного превосходства и фанатиков, — процедил он. — Прекрасный план.

— Ты ставишь на то, что если мы ничего не сделаем, — голос Драко стал чуть жёстче, — этих людей либо убьют, либо сломают так, что они уже не выйдут из этой войны живыми.

Они замолчали на секунду.

В тишине было слышно, как где-то в глубине дома потрескивают защитные чары.

— Ты стал слишком личным, — наконец сказал Тео тихо. — Это опасно.

Драко медленно выдохнул.

— Я стал слишком осознанным, — ответил он. — И я не отступлю.

Тео хотел сказать что-то ещё.

Но не успел.

Воздух в комнате резко хлопнул.

Оба обернулись одновременно.

Добби появился посреди зала — взъерошенный, с опущенными ушами, будто сжавшийся в самом себе. Его большие глаза блестели слишком ярко.

— Сэр... молодой господин Драко...

Драко побледнел мгновенно.

Имя, которое Добби не произнёс, уже прозвучало в воздухе.

Тео перевёл взгляд с домовика на Драко — и сразу понял.

Он видел это выражение.

Такое бывает только тогда, когда плохие новости — катастрофические.

— Что с Гермионой, — сказал Драко. Не вопросом.

Добби всхлипнул.

— Мисс Гермиону... — его голос дрогнул, — схватили.

Мир словно сдвинулся.

Тео выругался сквозь зубы и резко отступил от стола.

— Где, — медленно спросил Драко.

Добби опустил глаза.

— В Мэноре, сэр.

Тишина стала глухой.

Опасной.

Гермиона лежала на холодном каменном полу.

Камень был влажным, пропитанным старой магией и болью — такой, что въедается в кожу. Тело почти не слушалось: каждое дыхание отзывалось тупой, вязкой болью, словно внутри что-то надломили и оставили так, не потрудившись собрать обратно.

Где-то рядом звучал голос Беллатрисы.

Она уже не кричала.

Разговаривала.

Разбиралась — спокойно, лениво — с гоблином из банка, будто всё происходящее вокруг было лишь фоном, неудобной паузой между более важными делами. Металлический голос, слова про хранилища, ключи, клятвы. Всё это доходило до Гермионы глухо, будто сквозь воду.

На её запястье медленно стекали капли крови.

Буквы были вырезаны неровно, грубо — грязнокровка.

Кровь тянулась по коже, капала на камень и впитывалась, исчезая так же бесследно, как исчезали силы.

Боль не лишила её рассудка.

Она не распалась, как родители Невилла. Не ушла в пустоту. Но она ломала — методично, изнутри. Разбирала по слоям, оставляя только усталость и вопрос, от которого невозможно было отвернуться.

Неужели это конец?

Мысль была не панической.

Тихой.

Почти равнодушной.

И именно от этого стало страшнее.

Слеза скатилась по виску — не от боли, а от бессилия. Она впиталась в камень рядом с кровью.

И в этот самый момент воздух дрогнул.

Хлопок трансгрессии был резким, чуждым этому месту — как выстрел в тишине.

Гермиона не сразу поняла, что произошло.

Но потом подняла взгляд.

И увидела его.

Драко.

Он стоял у входа, рядом с Тео — слишком бледный, слишком неподвижный. Мир будто сжался до одной точки — до их взглядов, которые встретились через зал, через кровь, через боль, через всё, что уже нельзя было отменить.

В его глазах было не ужас.

А что-то хуже.

Ярость.

Гермиона успела подумать, что рада — рада, что он увидел её живой.

И в ту же секунду сознание отпустило.

Тьма накрыла мягко, почти бережно — как единственная милость, которую этот день ещё мог позволить.

Когда Драко оказался в гостиной Мэнора, первым, что он увидел, была Беллатриса.

Она медленно повернула к нему голову, всё ещё удерживая гоблина из банка за край рубашки, словно тот был не живым существом, а неудобным предметом, который она пока не решила, куда поставить.

Затем Драко опустил взгляд.

И увидел её.

Гермиона лежала на полу неподвижно. Слишком неподвижно. На её запястье кровавыми, неровными буквами была вырезана надпись — грязнокровка. На щеке всё ещё блестела влажная дорожка от слёз.

Их взгляды встретились.

Это было ударом.

Не резким — сокрушительным. Сначала пришло сожаление. Глухое, тяжёлое осознание того, что он не успел. Что не защитил. Что позволил этому случиться.

А затем — ярость.

Сжигающая. Поглощающая. Уничтожающая всё на своём пути.

Он всё ещё смотрел на неё, когда её глаза закрылись.

И именно в этот миг что-то внутри него оборвалось.

Драко словно пришёл в себя. Резко, болезненно. Он схватился за палочку, и почти одновременно с ним то же самое сделал Нотт.

— Что ты сделала?! — заорал Драко, направляя палочку на тётку.

Он кричал — и всё равно знал ответ.

Знал, что она сделала.

Она пытала её.

Пытала и наслаждалась этим, в то время как ту, кого он любил больше всего в этом мире, ломало от боли.

— Драко, дорогой... — протянула Беллатриса, отпуская гоблина. — Ты не рад меня видеть?

— Ты пожалеешь об этом! Ты поплатишься! — кричал он, уже взмахивая палочкой и шепча заклинание.

— Драко, — его голос остановила Нарцисса. — Прошу... не надо.

Он резко обернулся.

Посмотрел на мать.

— А ты... — голос сорвался. — Ты была здесь. И ничего не сделала.

Слова ударили сильнее любого заклинания.

Нарцисса опустила голову.

— Не кричи на мать! — взвизгнула Беллатриса. — Ты сам виноват! Ты предал Лорда. Ты украл моего... нашего ребёнка. Ты связался с мерзкой грязнокровкой!

Она резко указала палочкой на тело на полу.

— Смотри на плоды своих действий!

Драко почувствовал, как ярость накрывает его окончательно. Не вспышкой — волной. Тёмной, тяжёлой, не оставляющей места разуму.

Он был готов убить. И знал это.

В этот момент егеря, сидевшие у стены, поднялись.

Шаг. Второй.

Тео, стоявший позади Драко, сделал шаг вперёд.

— Тц-тц-тц, — протянул он спокойно, почти насмешливо. — Лучше не стоит.

Он указал на них палочкой.

— Назад.

И они... сели.

Медленно. Послушно.

— Верни её. Верни мою дочь, Драко! — закричала Беллатриса, почти захлёбываясь.

И тогда на лице Драко появилась улыбка.

Холодная.

Чужая.

— Зачем тебе ребёнок, тётя? — тихо спросил он. — Из тебя никудышная мать.

Он на мгновение бросил взгляд на Нарциссу.

— Как, впрочем, и сестра.

Нарцисса сжалась, вцепившись пальцами в ткань платья, не поднимая глаз.

Драко снова посмотрел на Беллатрису.

— Ты что, правда думаешь, — продолжил он ровно, — что он примет этого ребёнка? Признает своим?

Беллатриса дёрнулась.

— Он уничтожает всё, что считает своей слабостью, — голос Драко стал твёрже. — Он использует всё, что может сделать его сильнее.

Он сделал паузу.

— И пожертвует жизнью собственной дочери.

Ещё шаг.

— Потому что она для него — ничто.

Последние слова прозвучали почти ласково:

— Как и ты.

Беллатриса замерла.

Не закричала. Не рассмеялась.

Удивление впервые появилось на её лице — настоящее, неподдельное.

И этого мига оказалось достаточно.

— Expelliarmus.

Красный луч ударил точно.

Палочка вылетела из её руки и с глухим стуком упала на каменный пол.

Тишина рухнула на зал.