Глава 44. Рождественский подарок

Дом Грейнджеров был залит мягким светом гирлянд. В гостиной мерцала ёлка, украшенная игрушками и блестящей мишурой; от еловых ветвей шёл терпкий аромат хвои, смешанный с запахом корицы и апельсинов. В камине потрескивали поленья, наполняя комнату уютным теплом.

Отец Гермионы, одетый в нелепый зелёный свитер с огромным оленем, сидел в кресле и развязывал ленту с подарочной коробки. Его очки чуть сползли на нос, но глаза светились добротой и умиротворением.

— Дорогая, посмотри, — обратился он к жене. — Они в этом году даже упаковку сделали праздничной!

Миссис Грейнджер, в красном платье и с белым фартуком поверх, смеялась и поправляла на ёлке последние украшения. Её движения были лёгкими и грациозными, а улыбка — такой, какой Гермиона всегда запоминала её с детства: мягкой и родной.

Гермиона сидела на ковре у камина, завернувшись в плед. На ней был тёплый вязаный свитер с оленями, пушистые носки, а волосы были заплетены в две косички с красными лентами. Ей было спокойно. Здесь, в этом доме, казалось, не существовало ни войны, ни проклятых ожерелий, ни тени Волдеморта. Только семья, только тепло.

— Гермиона, помоги, пожалуйста, — позвала мать, протягивая ей коробку с гирляндой.

Она поднялась, осторожно поправила свитер и подошла. Они вместе развесили гирлянду на окне, и свет от лампочек отразился в её глазах, делая их особенно сияющими.

И вдруг тишину вечера прервал тихий стук в дверь.

Все переглянулись.

— Мы никого не ждём, — удивилась мать.

— Я открою, — сказала Гермиона и поспешила в коридор. Её пушистые носки бесшумно скользили по полу, сердце почему-то забилось быстрее.

Она открыла дверь. На пороге никого не было. Только холодный воздух и снежинки, кружившиеся в свете уличного фонаря. Но прямо на пороге стояла небольшая коробочка, перевязанная серебряной лентой.

Гермиона замерла.

Она наклонилась, подняла её — лёгкая, аккуратная, в белой обёртке, покрытой инеем. Коробочку явно оставили совсем недавно: снег ещё не успел припорошить её.

Гермиона вернулась в гостиную, прижимая находку к груди.

— О, подарок! — воскликнул отец. — А от кого?

— Не знаю... — тихо ответила Гермиона и присела на край дивана. Сердце стучало в висках: она знала.

Серебряная лента легко поддалась, крышка открылась. Внутри лежал кулон на тонкой серебряной цепочке — изящная снежинка, в центре которой сверкал маленький голубой камень.

На дне коробки была записка.

«С Рождеством, Грейнджер.»

Она быстро спрятала бумажку обратно в коробочку, сердце бешено колотилось.

— О! — воскликнул отец, заглядывая через её плечо. — Друзья из школы, да? Хотели сделать сюрприз на Рождество. Очень мило!

— Друзья... — эхом повторила Гермиона и крепче сжала в ладони цепочку.

Но мать смотрела внимательнее. Её взгляд задержался на кулоне, на тонкой работе серебра и на сиянии камня. Она приподняла брови и тихо сказала:

— Это очень дорогая вещица. Неужели у нашей дочери появился... поклонник?

Гермиона вспыхнула и тут же отвела взгляд к огню камина.

— Мам, ну что ты... — пробормотала она, пряча кулон обратно в коробочку.

Миссис Грейнджер улыбнулась уголком губ, но больше ничего не сказала.

А Гермиона сидела неподвижно, чувствуя, как сердце гулко отзывается на каждый её вдох. Ей было ясно: это не просто подарок.

А Гермиона сидела неподвижно, чувствуя, как сердце гулко отзывается на каждый её вдох. Ей было ясно: это не просто подарок.

Она осторожно провела пальцем по серебряной снежинке и ощутила лёгкое тепло, пробежавшее по коже. Магия.

Её дыхание перехватило. Теперь она знала: это не просто кулон, а защитный артефакт. В случае опасности он мог мгновенно и безопасно телепортировать волшебника в другое место — далеко от того, кто угрожает.

Гермиона прижала кулон к груди, и к горлу подступил комок. Она понимала, что он хочет ей сказать, этим подарком.

В Мэноре стояла тишина. Не та, что дарит покой, а тишина холодная, гнетущая, в которой даже потрескивание камина звучало как неуместный шум. Высокие потолки, позолоченные зеркала, мраморный пол — всё это больше напоминало мавзолей, чем дом, где празднуют Рождество.

Нарцисса сидела в кресле у камина, её осанка была прямой и безупречной, как всегда. На коленях — бокал красного вина. В её лице не было ни одной эмоции, но пальцы сжимали стекло слишком крепко.

Эльфы бесшумно суетились по залу, накрывая длинный стол, покрытый скатертью цвета слоновой кости. На него один за другим выставлялись блюда — жареный фазан с пряностями, запечённая рыба, корзины с фруктами. Всё подавалось в дорогой серебряной посуде с выгравированным гербом Малфоев.

Огромные канделябры отражали свет свечей в полированных поверхностях, и от этого зал казался ещё более холодным, как музей, где еда — лишь экспонаты.

Рядом кружила Беллатриса. Её смех разносился по залу — звонкий, истеричный, он резал тишину, словно нож. Она ходила туда-сюда, размахивая палочкой, искры сыпались на ковёр.

— Ах, сестра, какое восхитительное Рождество! — вскрикнула она, глаза блестели безумным огнём. — Какое счастье, что наш Лорд ведёт нас к новому миру, пока остальные глупцы поют песенки у своих ёлок!

Нарцисса медленно повернула голову и холодным взглядом уставилась на сестру.

— Не сейчас, Белла.

— О, всегда твой холод! — усмехнулась та, но всё же села в кресло напротив, закусив губу.

В дверях стоял Драко. Его фигура отбрасывала длинную тень на пол. Он молчал, руки были сжаты в кулаки. На вид — спокойный, но внутри всё кипело.

Он смотрел в камин, но перед глазами видел вовсе не пламя. В памяти всплывала Гермиона, её глаза, её голос, её губы, горячие на морозе. И кулон, который он отправил, уже был у неё.

Беллатриса резко рассмеялась и наклонилась к нему:

— Ну что, племянничек, радуешься подарку от Лорда? Рад, что он доверил тебе честь?

Драко не ответил. Его взгляд остался прикован к пламени. Только челюсть напряглась сильнее.

Нарцисса чуть заметно коснулась его руки — её пальцы были холодными, но в этом прикосновении было больше тепла, чем во всём доме.

— Всё будет хорошо, — шепнула она так тихо, что Беллатриса не услышала.

Но Драко знал: это была ложь.

Когда стол наконец был накрыт, эльфы поспешно скрылись в тени. На белоснежной скатерти сияли блюда, от которых в другом доме потекли бы слюнки: золотистая индейка, фазан, сладкие пирожки с миндалём, вино в хрустальных графинах. Серебряные приборы сверкали так ярко, что ослепляли взгляд.

Нарцисса заняла место во главе стола. Беллатриса плюхнулась рядом, подливая себе вина, и заговорила без умолку, то смеясь, то резко взмахивая палочкой в воздухе.

— За Тёмного Лорда! — воскликнула она, поднимая бокал. — За новый мир, который сметёт грязнокровок и всех , кто против нашего Повелителя!

Её голос эхом отозвался под сводами зала, но в нём не было ни радости, ни праздника — только безумие.

Драко сел напротив, положил перед собой прибор, но так и не притронулся к еде. Он сидел неподвижно, будто из камня, и смотрел на собственное отражение в полировке серебра.

— Что же ты, племянничек? — Беллатриса склонила голову набок, её глаза сверкали лихорадочным блеском. — Даже кусочка не попробуешь? Или у тебя пропал аппетит от волнения?

Драко поднял на неё взгляд. В его глазах мелькнуло что-то, что заставило Беллатрису замолчать на миг — злость и холод, гораздо глубже, чем она ожидала.

— Ешь сама, — бросил он тихо. — У меня нет аппетита.

Беллатриса расхохоталась, хлопнув ладонью по столу, а Нарцисса только медленно потянулась к бокалу, стараясь скрыть тревогу.

Праздничный ужин продолжался, но для Драко он был лишь пустой иллюзией. Он сидел среди богатства, среди свечей и зеркал, но чувствовал лишь холод. И только мысль о том, что где-то сейчас она — в тепле, с родителями, с кулоном, который он отправил, — давала ему силы не сорваться.

После ужина Драко поднялся в свою комнату. Просторная спальня с зелёными портьерами и тяжёлой мебелью выглядела безупречно, но слишком пусто. Ни запахов, ни следов жизни — только холодная роскошь.

На кровати, прямо на подушке, лежал небольшой свёрток, перевязанный красной лентой.

Он осторожно развернул бумагу. Внутри оказался кусочек пирога — простой, домашний, с яблоками и корицей. От него исходил тёплый аромат, который никак не вязался с ледяным воздухом Мэнора.

На обёртке торчал маленький клочок бумаги. Всего несколько слов, написанных её почерком:

«С Рождеством. Пусть тебе станет теплее.»

Драко долго смотрел на записку. Губы его дрогнули в усмешке, но глаза оставались серьёзными. Он почти слышал её голос, представлял, как она вместе с матерью готовит этот пирог у камина, в доме, полном смеха и света.

Кусочек её мира. Кусочек того, чего у него никогда не было.

Он сидел в тишине, держа свёрток в руках. За окнами гулко стонал зимний ветер, свечи в серебряных подсвечниках догорали, отбрасывая холодные отсветы на стены.

Драко медлил. Внутри всё сопротивлялось: это казалось слишком простым, слишком человеческим, слишком... тёплым. Не для него. Не для Мэнора.

Но наконец он осторожно отломил кусочек. Тесто крошилось под пальцами, аромат яблок и корицы наполнил комнату. Он поднёс его к губам и попробовал.

И на мгновение всё вокруг исчезло. Ни холодных зеркал, ни тяжёлых портьер, ни безумного смеха Беллатрисы — только сладость корицы и ощущение, что он прикоснулся к чему-то настоящему.

Драко закрыл глаза. Горло сжалось, в груди стало странно больно и тепло одновременно.

Пусть тебе станет теплее.

Он доел кусочек медленно, словно боялся, что с последней крошкой уйдёт и то мимолётное чувство уюта. А потом лёг на кровать, сжимая в руке записку.

В эту ночь Драко Малфой впервые за долгое время заснул без кошмаров.