Глава 15

Простите, девочки, но вот сейчас я кончаю от Рафаэля. Вот таким он должен был быть. И вот такой должна была быть Альба - в тихом омуте черти водятся;) Наслаждайтесь, мои прекрасные!

Комнату огласила игра на гитаре. Струны, перебираемые пальцами, пели грустную мелодию, разговаривая со всяким, кто мог услышать ее. Мне нравилось играть, нравилось говорить гитарой, а не словами, которые ножом разрезали плоть, демонстрируя живое человеческое тело. Гитара была бальзамом для меня, смазывала раны, бинтовала их, зашивая, оставляя шрамы, но залечивая.

Перебирать струны вот так, глядя на Луну, что отбрасывала серебро в верхушки деревьев, пиками пронзавших горизонт, сидеть в кресле и играть, слушая голос сердца, прорезавшийся в этой тишине прекрасной мелодией, прекрасно.

Я был дома один. Быть одному в доме мне нравилось, но быть одному по жизни - нет.

Но я всегда один.

Да, у меня есть семья, есть мои братья, давно переставшие быть просто друзьями, есть Бог, мой самый лучший друг, но я все равно чувствую себя одиноким. Бояться любви, бояться до ужаса, до смерти, и желать ее, подобно страннику в пустыне без единого глотка воды, - сумасшествие. Скольких людей сгубила любовь? Скольких она уничтожила, ранила, заставила склонить голову, опуститься на колени, признавая поражение – не счесть. И я тоже был однажды в их числе, был там, любя, горя, умирая. И каждый вдох был подобен вдоху смерти, будто кто-то высасывал из твоей груди жизнь, забирая все самое дорогое, самое ценное, самое родное. Я не мог дышать. Не мог думать. Не мог жить. Все бежал за ней, все сетовал на судьбу, все обращался к Богу, молил, чтобы все оказалось иначе, но что есть, то есть – я был бессилен перед жестокостью судьбы.

И мне пришлось отступить.

А ведь я любил. Любил так, что готов был свернуть горы, умереть, лишь бы она улыбнулась мне, лишь бы вновь произнесла мое имя. Любил так, как любят безумцы.

Она не виновата в том, что произошло – такая же жертва обстоятельств, что и я. Кто же знал, что наши родители сыграют с нами злую шутку, кто же знал, что мы повторим судьбу Ромео и Джульетты, умерев не физически, но морально?

Иногда мне кажется, что я не живу – существую, что нет в моей жизни места любви и счастью, потому что страх этот живет со мной на протяжении многих лет, высасывая все соки, заставляя закрыться, запереться в своей берлоге, где никто не ранит, никто не добьет. И может быть, это слабость, может быть, мне просто нужно начать, но это так тяжело, так больно, так страшно, что сердце мое, некогда страстное, такое живое, закрылось, управляя мной в моменты, когда рациональная часть твердила о том, что нужно открыться.

Жизнь учила быть стойким. Я выработал стержень. Жизнь учила быть жестоким. Я стал бесчувственным. Жизнь учила не доверять. Я отгородился. Жизнь учила быть сильным. Я забыл о слабости. Жизнь учила достигать целей. Я рушил все на своем пути и достигал.

Машина. Робот. Система. Вот кто я.

Но сегодня...сегодня я вспомнил, что значит быть человеком. Слабым. Беспомощным. Испуганным. Тоскующим. Как ребенок, что боится грозы и льнет к матери, руки которой все еще пахнут безопасностью.

Струны играли, струны говорили, струны изливали душу, и Луна, что светила в небе, говорила со мной в ответ, словно дева, слушающая мою музыку со своего балкона. И серебристые кудрявые волосы этой нимфы были прекрасны, так же прекрасны, как ее неземной голос, как и тонкий шелк ее руки, что касалась меня ночью, когда хотелось увидеть ее там, вне стен дома. Более отзывчивой женщины, чем Луна, я еще не встречал.

В моем представлении Земля была мужчиной, тем мужчиной, глядевшим на свою Джульетту, любовь к которой могла быть только тайной, только трагичной. Оторванный от нее, он мог лишь смотреть, лишь наблюдать, как она, одинокая и красивая, такая родная, тянется к нему, но не в силах дотянуться. И так они вдвоем, жертвы обстоятельств, горят любовью, горят быть друг с другом, однако стоит им приблизиться, как они уничтожат друг друга.

Я вновь взглянул на Луну, волосы которой сильнее завились от дождя, что омывал землю, стирая дневную усталость, и она улыбнулась мне полными губами, вкладывая во взгляд своих карих глаз так много любви, так много любви, что одинокая слеза скатилась по щеке.

Любить или быть любимым?

Любить.

Любить.

Любить.

***

Я смотрела на Луну. Прекрасна. Обворожительна. Грациозна. Капли дождя били по стеклу. Я прислонилась к нему лбом, чувствуя приятный холод. Так хорошо. Так грустно. Что-то внутри так тянет, так зовет.

Луна.

Я смотрела на нее, живя на верхнем этаже, глядела на ту, что не боялась высоток, туч и ночи, на ту, что светила, словно указывая на дорогу. Но на какую? Я не знала.

Мне хотелось позвать ее, хотелось сказать ей, как она прекрасна в этом серебристом, чарующем одеянии, как важен ее свет таким, как мы, тем, кто запутался, кто не знал, кто искал, кто любил и кто погас. Невесомая, грациозная, такая тонкая, такая нежная, она смотрела с неба на людей, что ищут и не найдут, что изображают счастье, но не испытывают его, что мечтают о любви, но не любят.

Любить. Красивое слово. Любить. Любить. Любить. Сколько в этом слове мягкости, сколько в нем силы. Сколько всего скрыто в этих буквах, несущих в себе жизнь и смерть одновременно. Любить. Любимый. Любовь.

Есть ли хотя бы один человек, который отверг бы любовь, если бы она постучалась к нему в дом? Есть ли на свете человек, который не мечтает по ночам о любви, не вздыхает, услышав ее шаги, не дрожит от осознания, что есть кто-то, кто любит его?

Я говорила с теми, кто зол. Они хотели любви.

Я говорила с теми, кто был жесток. Они жаждали любви.

Я говорила с теми, кто ненавидел. Они рыдали о любви.

Я говорила с теми, кто убивал. Себя. Других. Морально. Они готовы были умереть, чтобы хотя бы на минуту почувствовать, как их любят.

Любовь.

Доброе слово открывает множество дверей. Любви ключи не нужны – двери перед ней открываются сами.

Понимание способно поддержать человека. Любовь человека окрыляет.

Верность порождает безграничное доверие. Любовь и есть доверие.

Уважение - признак цивилизованности. Любовь – свидетельство существование Бога.

И снова эта любовь. Есть ли хоть что-то, что она делает плохо?

Нет?

Нет...

Нет.

Она прекрасна. Эта любовь. Между матерью и ребенком. Между человеком и делом его жизни.

Между мужчиной и женщиной.

Была ли у меня такая любовь? Нет. Но я видела ее, видела, что она делает с людьми, видела, как она озаряет их лица, как раскрашивает их миры, видела, как много сил она дает, когда хочется сдаться, бросить все, перестать бороться. Любовь. Любовь. Любовь.

Мы зависимы от нее, зависимы так сильно, что никакой наркотик никогда не сможет иметь над нашим разумом такой власти, как она, ибо мы готовы на все, когда дело касается того, кого мы любим.

Бог говорит, что любовь на этой земле – это всего лишь часть, маленькая, крохотная часть той любви, которая есть в Нем. И истинные размеры любви станут нам известны лишь после нашей смерти, когда мы отойдем к Нему, познав все ту любовь, на которую способен Бог. Но пока мы здесь, мы ищем это проявление в людях, ищем их в наших супругах, кои должны быть рядом с нами всю нашу жизнь. Раз и навсегда. До конца. Пока смерть не разлучит нас.

Но где моя любовь? Где ходит тот человек, любовь которого предназначена для меня? Где тот, кого я, я, я! буду любить всем сердцем, всем своим нутром? А если он точно так же смотрит на Луну сейчас, смотрит и мечтает, думает обо мне, как и я о нем? Если и он загадывает встречу со мной так же, как и я сейчас? Где ходит тот, имя которого будет мне дороже всех остальных имен? Тот, руку которого я буду держать, когда жизнь решит проверить нас на прочность? Где он? Где?

Сердце забилось в груди.

Луна, скажи мне, где он? Луна, пожалуйста, скажи, что он счастлив, скажи, что он улыбается, скажи, что он ждет меня так же, как я его. Пожалуйста, сотри все его печали, Луна, сотри его слезы и одари улыбкой радости, улыбкой надежды, и пусть сердце его, однажды разбитое, забьется вновь, так сильно, так страстно, так горячо и так нежно, как смотришь ты на меня, Луна моя, созданная Богом как маяк в океане темноты.

***

Я читала много книг. Так много, что полки шкафа ломились от произведений, заполняя собой стены моей комнаты. Всякий раз, когда к нам приходили гости, они пребывали в шоке при виде книжных шкафов, рассматривая библиотеку, что была моей гордостью.

Книги вдохновляли меня, побуждали чувствовать, жить, вырывали меня из серых будней и окунали в полную приключений историю, где я была той самой главной героиней. А еще книги меня вдохновляли писать. И писала я с таким упоением, что часто забывалась, порхая над клавиатурой пальцами и скорее пытаясь пересказать тот фильм, что крутился в моей голове миллионы раз.

Сидя сейчас перед ноутбуком, я писала и писала, добираясь до сцены, где главные герои остаются одни. В моей голове уже была продумана вся картина, вся эта глава, что в ней будет, как это будет происходить, но, когда дело дошло до основного, процесс застопорился. Мне хотелось передать это все живо, красочно, правдоподобно, но ведь я ничего не знала о самом процессе на практике, владея лишь теорией. Так, надо подсобраться, надо...оргазмы, когда мужчина входит в тебя и когда ты мастурбируешь, одинаковы?

Не успела я загуглить данный вопрос. Как в комнату ворвалась мама, надевая на ходу очки и поднося ко мне телефон.

- Альба! – радостно воскликнула она. – Послушай, Альба, - меня пугал ее энтузиазм. Обычно она становилась такой только в одном случае. О нет. Нет, нет, нет. Она схватила стул, поставила его около меня, села и взяла за руку. – Альба.

Я громко выдохнула, закрывая ноутбук, чтобы мама не видела содержимая файла, а затем, тяжело сглотнув, уставилась на нее немигающим взглядом. Я знала с чем она пришла, знала, к чему сейчас будет вести разговор – это пугало. Это пугало меня всякий раз, заставляя чувствовать себя уязвимой, обнаженной, выставленной на всеобщее обозрение, будто я какое-то мясо на витринной полке, что и было.

- Альба, послушай, мне написала Долорес. Помнишь ее?

Как не вспомнить мамину хорошую подругу, у которой мы гостили этим летом в Мексике?

- Ее сын, Херонимо, он обратил на тебя внимание, - она ударила меня по ноге, счастливо улыбаясь. – Вы разговаривали тем вечером, помнишь?

Мама разговаривала со мной так, будто у меня отшибло память или я ребенок лет трех, который не помнит, что ел вчера. Херонимо – сын маминой подруги. Он младше меня на три года, работает юристом в компании. Ему в наследство достанутся четыре квартиры в Мехико и дом в Канкуне в двадцати минутах езда от моря в Канкуне. Почему я акцентирую на этой внимание? Потому что его мать сама сказала мне об этом в первый же день нашего приезда, глядя на меня так странно, что я и здесь поняла, к чему она ведет.

- Помню.

- Долорес сказала, что с того дня он постоянно говорит о тебе. Ты ему очень понравилась, а потому он ждет нашего разрешения, чтобы написать тебе.

Да, вы не ослышались. В нашей семье все очень строго с этим. Мужчины, знакомясь через семьи, сначала спрашивают разрешение у старших и только потом действуют.

Херонимо был красивым парнем. Тогда, в ту ночь, он понравился мне внешне. Мы сидели на веранде, пили лимонад, пока наши мамы, отцы и сестры с детьми сидели на лужайке за столом, празднуя чей-то день рождения. Херонимо подошел ко мне, спросил, как я, а потом, когда я задала тот же вопрос, почему-то решил поделиться со мной тем, что происходило в его жизни. Выслушать его не составило никаких проблем, учитывая, что его компания была мне приятна. Я знала его с детства, видела совсем крохотным, ему было года два или три, и я даже вытирала его рот слюнявчиком, а потому с этим человеком мне было более или менее безопасно что ли.

Мы проболтали тогда час или два, чувствуя на себе взгляды родителей, особенно я, особенно отца, который высказал мне после, как ужасно было мое поведение и что с мужчиной нельзя оставаться наедине. Тяжело было объяснить отцу, что я не воспринимаю парней младше меня как мужчин и никогда не вижу в них потенциального партнера.

- Могу ли я дать тете твой номер, чтобы вы пообщались с ним? Кто знает, может быть, он твоя судьба, Альба?

Хочется сбежать. Хочется спрятаться. Хочется исчезнуть. Страшно. А вдруг не получится. А вдруг меня заставят? А если он мне не понравится? Но ведь мне с ним было комфортно. Может быть, стоит дать попробовать шанс? Просто пообщаться? В конце концов, меня никто не принуждает к браку, здесь все равно все будет с моего согласия, и если вдруг он окажется не таким, я всегда смогу сказать нет.

Надо дать шанс.

В Вендфорде не так много мексиканцев, а выйти замуж я могла только за него. Мои родители строго соблюдали наш семейный обычай выдавать замуж только «за своего», а потому мне было позволено смотреть только на мексиканцев. А я предпочитала с ними не связываться, потому что половина из них была знакома с моими двоюродными братьями, которые шкуру сдерут с меня, стоит мне только заговорить с мужчиной.

Это не вера. Это обычаи. Традиции. Но не вера. В Библии сказано, что я должна выйти замуж за христианина, но мои родители дописывали «за мексиканца». Потому что у них было так. У их предков было так. Значит и у меня должно быть так.

- Папа не будет знать об этом, Альба. Мы не скажем ему, никому вообще, - попыталась успокоить меня мать.

Еще бы. Если папа узнает, он убьет меня, заставит выйти замуж, скажет, что по-другому быть не может, ибо теперь я связана с этим мужчиной. Честь. Его имя. Дочь не должна порочить ничего из упомянутого.

Какова вероятность, что я встречу здесь, в этом городе, мексиканца, которого полюблю с первого взгляда? Какова эта вероятность? Она настолько низкая, что я отчаялась, примирилась с тем, что останусь одна, в глубине души все еще моля Бога исправить мое положение.

- Хорошо, - неуверенно согласилась я. – Мам, только не наседай на меня, если он мне не понравится. Пожалуйста.

- Нет, - она отрицательно закачала головой, не скрывая своей радостной улыбки. – Общайся с ним, только будь скромной, много не разговаривай! – мама тут же принялась давать мне свои типичные наставления. – Помни, что даже у стен есть уши! Мужчина не должен знать твои секреты, ты всегда должна оставаться для него загадкой, Альба. Они не любят, когда женщина сразу открывает им себя, выкладывает сразу. Не смейся, не флиртуй, будь строгой, задай ему планку, поняла?

Настроение испортилось. Я кивнула, уставившись на стену, стараясь отгородиться от всего, что говорила мама. Ей было тяжело. Папа всегда бил туда, о чем мама ему когда-то рассказывала, а потому она не хотела, чтобы и я потом испытывала то же самое. Поэтому она всегда говорила мне, чтобы я держала рот на замке, чаще слушала, а не говорила, всегда была на шаг впереди.

Но я хотела быть собой.

Но я не хотела играть в эти игры.

Почему я не могу доверять тому, кто будет ближе всех мне?

Почему с ним я должна быть на расстоянии вытянутой руки?

Потому что ему станет известно, как уничтожить меня.

Эта мысль причиняла так много боли. То есть я ни с кем не могу быть близка. Даже с мужем. С тем человеком, с которым буду всю свою жизнь. С ним я буду делить себя, свое тело, быт, и мне же придется быть все время настороже с ним, чтобы ненароком не дать ему оружие против меня самой...хотелось плакать от осознания этой мысли.

Мама, радостная, вышла из комнаты, говоря с Долорес по телефону, а я пустым взглядом уставилась на ноутбук.

Кукла. Вот кто я. Марионетка. Есть те, кто мной играют, дергают за веревочки, и я начинаю танцевать, двигать ножками, ручками, улыбаться или плакать. Раз, и Альба хорошая дочь. Раз, и Альба делает то, что скажут. Раз, и Альба принимает гостей с широкой улыбкой на лице, изображая семейное счастье рядом с человеком, которому отдали веревочки от нее.

Здесь нет свободы. Нет от слова совсем.

И я знаю, что в скором времени мои родители перестанут спрашивать моего согласия, просто выбрав мне мужа, как это сделали мои дяди и тети, которые были менее чуткими к своим детям, чем мои родители. И что я буду делать тогда? Сбегу, оборвав все связи? Нет. Я слишком люблю родителей, я слишком сильно боюсь за маму, потому что знаю, что сделает отец в таком случае. Откажусь? Но ведь я сама хочу семью, детей. Безумно.

Может быть, мне не нужна любовь? От замужних девушек и женщин я часто слышала, что стоит выбрать того, кто любит тебя, а в браке ты сама успеешь влюбиться. Или что мужчина всегда должен любить сильнее, что женщина гораздо счастливее с тем, кто носит ее на руках, даже если она его не любит. «Альба, деньги решают все проблемы. Когда бедность приходит, любви в доме места не остается. Бедность создает проблемы, люди ссорятся из-за нее, разводятся, убивают, избивают, детей кормить не на что, не знаешь, как дать им образование А когда деньги есть, тебе остается только получать удовольствие от жизни, зная, что у твоих детей все будет и беспокоиться не о чем», - и такое мне говорили.

Но ведь я романтик.

Но ведь так хочется выйти замуж за того, кого я буду любить всем сердцем.

«Не выходи замуж за того, кого любишь, Альба. Никто не сломает тебя так, как тот, кому ты однажды решишь отдать свое сердце».

***

Шел сильный дождь. Он барабанил по стеклу, словно исполняя музыкальную композицию, и я, допивая горячий шоколад, который никогда не пил, но захотел почему-то сегодня, изучал новый проект. Его реализация назначена через две недели. Завтра нужно будет поехать на место застройки. Я только закрыл папку, когда услышал чьи-то быстрые шаги в коридоре и голос Константина, просившего кого-то остановиться. Сначала вежливо, потом настойчиво.

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвалась та, кого я совершенно не ожидал здесь увидеть. Мокрая, продрогшая, с дрожащими губами, она смотрела на меня своими большими глазами, вызывая какое-то крышесносное желание впиться в нее, захватить в плен эти губы, содрав с нее это чертово пальто, насквозь промокшее, сжать в руках эти кудри, намотав их сначала на палец, чувствуя упругость, а затем перенести ее на диван, посадить к себе на колени, чувствуя тяжесть сочного, полного жизни тела, укутаться в этот аромат лимонного пирога, прижавшись носом к ее шее, чувствовать, как ее грудь трется об мою, слушать этот сильный, звонкий голос, что может быть нежным и кротким, а затем смотреть в ее глаза, когда мои пальцы проникнут под ткань джинсов, оттянут кромку белья, окунувшись в самую сердцевину...

- Закрой дверь, - приказал я Константину, и тот безропотно выполнил мое указание. - Что вы здесь делаете? – спросил я, застегнув пиджак, чтобы она не видела, как реагирует мое тело на ее присутствие.

Альба прошла к дивану, бросив на него свою сумку так, словно это я был в ее кабинете, а не наоборот. Забавно. Почему-то захотелось улыбнуться. Облизнув свои губы, она сглотнула, и я придвинул стул к столу, выставив мебель как щит. Правда, не совсем было понятно, кого и от кого она защищает.

Альба не ответила, скинув и свое пальто, которое комом упало на пол, оставляя после себя влажные следы. Волосы были совсем мокрыми.

Я тяжело выдохнул, стараясь взять себя в руки и не смотреть, нет блядь, не пялиться, на нее, когда Альба повернулась ко мне, вся раскрасневшаяся, до сумасшествия красивая и сексуальная, и моему взору предстала ее грудь со вставшими сосками, которые проглядывали сквозь ткань лифчика и обтягивающей блузки, имевшей несколько пуговиц ровно в зоне декольте. Твою мать.

В паху совсем стало больно, скрывать свой вставший член уже не было возможности, и я буквально прижался к столу, надеясь, что Альба сейчас же уйдет.

- Какого черта вы ворвались?! – как можно более грубо бросил я, вкладывая в голос всю злость. – Убирайтесь!

Она вздрогнула, ее полные губы округлились, грудь все быстрее опадала и поднималась, приковывая мой взгляд. Я не хочу обижать Альбу, именно ее не хочу, но мне нужно, чтобы она поскорее ушла отсюда, иначе я потеряю все остатки разума.

Вместо того, чтобы уйти, она подошла к моему столу, оказавшись в ужасающей близости и облокотилась на него, положив руки перед мной. Господи Иисусе, мой взгляд падал ровно на грудь, ложбинка которой виднелась в вороте кофты. Влага с волос текла по лицу Альбы, струясь по шее, прячась под тканью, и мне захотелось слизать каждую, одну за другой, двигаться сверху вниз, слушая, как Альба стонет, чувствуя, как она извивается. Мне отчаянно хотелось, чтобы она испытывала удовольствие.

- Если вы сейчас же не покинете мой кабинет, я вышвырну вас сам, - процедил я, с отвращением к себе наблюдая, как Альбу пронзает страх.

Мне нужно, чтобы она ушла, нужно это, потому что я не могу больше сдерживать себя

Но наряду с ним в ее глазах отражается огонь, словно она воин, только что вступивший на поле битвы.

- Рафаэль, - сказала она хриплым голосом, и мое имя было усладой из ее губ. Никогда оно еще не звучало так красиво, как сейчас, - мне нужна ваша помощь.

Что угодно. Когда угодно. Я готов сделать ради нее все, что она скажет. До чего же Альба красива, до чего же прекрасна. Ее волосы начали завиваться, длинные ресницы, обрамляющие большие шоколадного цвета глаза, изогнулись, губы...я помнил, какими вкусными они были, какими охерительно сладкими они были тогда. Сука. Как же хочется обхватить ее язычок и всосать его в рот, обласкать губами, видя изумление на ее лице, перемешанное с удовольствием, ловить ее ахи, вздохи, стоны. Галстук душил меня, и я оттянул его, чувствуя, как кровь ударяет в голову, как все внутри бурлит, как зверь внутри рычит, чувствуя дурманящий запах Альбы, облизывается, вкушая аромат, представляя прикосновения этой горячей и нежной плоти.

- Какая? – низким голосом спросил я.

Альба убрала за ушко прядь волос, и я едва удержался, чтобы не проделать то же самое со другой. Сжав руку в кулак, я принялся слушать.

- Я хочу, чтобы вы научили меня тому, что происходит между мужчиной и женщиной.

Твою мать. Зверь внутри грозился разорвать свою клетку, разломать ее к чертям, очутившись на свободе. Он бесновался, ударяя по железной решетке, рычал как бешеный, предвкушая то, будет дальше. Я приложил кулак к губам, сжимая свои челюсти, впиваясь ногами в пол, чтобы создать иллюзию опоры, и притворился глупцом. Мне нравилось с ней играть.

- Что вы имеете в виду?

- То, что происходит между мужчиной и женщиной.

Альба покраснела, было видно, что ей стыдно говорить такое.

- Простите, синьорина, но между мужчиной и женщиной многое что может происходить. Будьте конкретнее.

Альба разозлилась, и этот отклик на мое балагурство был для меня бальзамом. Как ей шло, как она прекрасна, когда смотрит на меня вот так, словно сейчас схватит за ворот рубашки, ударит по щеке, накричит, а потом набросится с поцелуем, наплевав на все.

- Что может происходить между мужчиной и женщиной еще?! – взбесилась она. – Вы что, не понимаете, что я имею в виду?

- Нет, не понимаю. 

Пусть она скажет, пусть она скажет, пожалуйста...Альба ударила по столу и полным силы и раздражения голосом отчеканила:

- Я хочу понять, какой я могу испытать оргазм, когда моего тела касается мужчина, чтобы вы довели меня до пика пальцами, языком, научили меня разным видам секса без прикосновения; хочу, чтобы научили меня делать минет, продемонстрировали, как правильно это делать, как брать в рот, показали, как довести мужчину до безумия – вот чего я хочу, - ее голос был тихим, полным отчаяния, когда она добавила: - Пожалуйста.

Тик-так. Тик-так. Тик-так. Время замедлилось. Кровь стучала в ушах. Я встал, чувствуя на себе внимательный взгляд Альбы, которая была в смятении из-за сказанного, обошел стол, затем диван, а потом подошел, прижавшись к ее спине всем корпусом, больше не скрывая, как сильно хотел ее. Как хочу. Она была маленькой, ее голова едва доходила до моей груди, и почему-то от этого осознания было так тепло, так хорошо. Я наклонился, расставив руки по бокам от Альбы, захватывая в плен беглянку, чувствуя, как наклоняется уже она, не выдерживая моего веса, все больше упираясь ягодицами в мой пах. Она ахнула, ощутив мой напор, и улыбка чуть не разорвала мне лицо. Уперевшиеся в стол ладони не давали ей упасть. Я положил одну руку ей под грудь, обхватив за талию, заставляя себя не спешить, потому что не хотел напугать ее, а затем прижался губами к уху, сжимая второй рукой сладкое, мягкое, женское бедро.

-  Я заберу вас в пятницу в пять вечера, моя дорогая ученица. Не опаздывайте.