Глава 32. Аника

Мысль о том, чтобы идти к Тарену снова, вызывала спазм стыда и отвращения к самой себе. После продажи платья и всего, что между нами было – у меня не было ни малейшего права что-либо у него просить. Мы оба делали вид, что друг друга не существует.

Я не спеша шла по извилистым тропинкам леса, не зная, где искать Тарена, и отчаянно надеясь... не найти. Сердце глухо и тяжело стучало в груди, отбивая отсчёт до неминуемой катастрофы.

В конце концов я оказалась у массивного купола, за которым лежал мой мир, и, прижав ладонь к мерцающей поверхности, застыла перед бескрайними просторами льда. Шансы выжить при пересечении границы без кольца не было и вовсе. Это было бы чистым самоубийством. Но как там моя семья? Бабушка и дедушка в опустевшем доме, родители, не знающие, жива ли я...

– Не делай этого, – знакомый голос разрезал тишину у меня за спиной.

Я дёрнулась и обернулась так резко, что мир на миг поплыл. Тарен. Он стоял неподвижно, хмуро скрестив руки на груди.

– Давно следишь? – хрипло выдавила я, с трудом узнав свой голос.

Мысль о том, чтобы всё было как раньше, мелькнула и рассыпалась, как пепел. Ведь «раньше» оказалось ложью, выстроенной на полуправдах. А сейчас между нами лежала лишь ледяная, звенящая пустота.

– Достаточно, чтобы удержать тебя от новой глупости.

Тарен сделал несколько шагов навстречу. И хотя чёрный оникс на его руке ловил свет, в самом лице не дрогнуло ни единой черты.

– Мне... нужно домой, – наконец вырвалось у меня.

Тарен остановился так близко, что его дыхание коснулось моего лба. В следующее мгновение его рука быстро, почти грубо, метнулась вперёд. Пальцы слегка задели мою кожу, заправляя непокорную прядь волос за ухо отточенным жестом, лишённым прежнего тепла.

– Знаю, – отрезал Тарен. – Но ты вернёшься. Как можно скорее.

От его равнодушных слов и прикосновения внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

– А ты бы этого хотел? – шёпотом сорвалось с моих губ.

Тарен наклонился ещё ближе, и пространство между нами исчезло. Он молчал, словно боролся с чем‑то внутри, и наконец едва слышно, с тяжестью проговорил:

– Ты спрашиваешь так, как будто у тебя есть выбор. Возвращаться или нет – не вопрос желания, а неизбежность.

Тарен неторопливо вложил кольцо мне в ладонь, не сводя глаз.

– Не хочу отпускать тебя одну. В прошлый раз ты сотворила невероятное количество глупостей за каких-то полчаса моего отсутствия, – усмехнулся он, но в лице не было ни капли веселья.

Медленно, почти против собственной воли, я подняла руку. Но не для ласки, а для того, чтобы убедиться, что Тарен реален, что эта стена между нами – не сон. Пальцы скользнули по ткани его одежды, ощутив под ней твёрдый рельеф плеча. Тарен вздрогнул под прикосновением, и я замерла, чувствуя, как стыд накатывает волной.

– Аника... – прошептал тот, перехватывая моё запястье, – Как вижу, тебе нравится испытывать моё терпение.

Я замерла, не в силах отвести взгляд от его лица.

– И если не вернёшься, мне придётся перевернуть каждую страну, каждый город и каждую улочку, пока не найду тебя. Даже если на это уйдут века.

Тарен всё ещё держал моё запястье. Но вместо того, чтобы отпустить, он осторожно, с невыносимой чёткостью провёл большим пальцем по моим губам, заставляя их разомкнуть.

– Думаешь, столетия научили меня отпускать то, что принадлежит мне по праву?

Тарен не стал ждать ответа. Меня дёрнули вперёд, и в следующее мгновение его ладонь легла мне на горло, заставив содрогнуться. Тарен не душил, лишь напоминал, кто здесь решает. Я задыхалась, но не от страха: тело предательски выгнулось навстречу, предав меня целиком.

Его руки напряглись, словно жаждали вновь коснуться меня, но Тарен сдержался. Я затуманено заметила, как его грудь стала вздыматься слишком резко, а мышцы на шее напряглись.

Только тогда Тарен отпустил меня, и на миг моё тело потеряло равновесие. Он отвернулся, шагнув назад, и в этом движении было больше усилия, чем должно было быть.

Мы оба знали: ничего уже не будет как прежде.

***

Вот она – точка невозврата. Как же странно было вновь ощущать своё собственное тело. Мир вокруг преобразился: зрение стало расплывчатым, цвета потускнели, а контуры вещей растворялись в воздухе, теряя очертания. Я больше не контролировала движения: тело, которое было моим домом, казалось чужим, как настойчивое напоминание, что я уже не та, что прежде.

Передо мной стоял родной дом.

Я тихо постучала, чувствуя, как сердце заколотилось с предательской силой. Может, дома никого нет? Неуверенно переминаясь с ноги на ногу, я гадала, как бабушка с дедушкой отреагируют на моё появление. Они, должно быть, считают меня мёртвой или пропавшей без вести...

Дверь внезапно распахнулась, и на пороге возникла бабушка. Время беспощадно поработало над её лицом: кожа, испещрённая глубокими морщинами, болезненные тени под глазами. И даже привычный платок не мог скрыть коротко остриженных, совершенно седых волос.

– Боже! – воскликнула та, схватившись за сердце. – Аника... внученька...

Её бледно-голубые глаза наполнились слезами, и я, не раздумывая, шагнула вперёд, обняв бабушку. Мои глаза тоже застилала влага, а в нос ударил знакомый запах малинового варенья, но теперь перебиваемый едким, чужеродным запахом лекарств.

– Внученька... внученька моя... – шептала она, стискивая меня в объятиях.

Бабушка зарыдала с надрывом, положив голову мне на грудь. Не знаю, как долго мы простояли так, но только теперь я по-настоящему ощутила, насколько сильно скучала по родным.

– Я вернулась, всё хорошо, – бессвязно пробормотала, проглатывая слёзы.

Но она лишь сильнее стиснула меня, беспорядочно гладя по волосам.

– Где же ты была всё это время? – с тяжестью прошептала бабушка.

Я проморгала слёзы, мягко отодвинулась, чтобы привлечь её внимание.

– Пожалуйста, пообещай мне, что не расскажешь родителям о моём визите.

Бабушка затуманено посмотрела на меня, и в её взгляде сперва мелькнуло непонимание, а затем острая, щемящая тревога.

– Что ты такое говоришь, Аника? Они там с ума сходят, места себе не находят!

– Знаю... Но я ненадолго. Совсем скоро мне нужно будет вернуться.

– Куда? – голос сорвался. Бабушка замолчала, нервно обхватив себя за локти, и выдохнула уже почти беззвучно: – Ты... ты же была в том аэропорту... Я видела новости... все считают тебя пропавшей без вести... О, Боже!

Я попыталась успокоить её, протянув вперёд ладони, но мысли о собственной смерти настойчиво стучали в висках, не давая собраться.

– Всё хорошо, – с трудом продолжила я, сглатывая вязкую слюну. – Меня не было в тот день в аэропорту, потому что случайно опоздала на рейс.

– Почему ты не рассказала? Не выходила на связь? – сорвалась бабушка на крик, в глазах стояли слёзы гнева и отчаяния. – Ты хоть знаешь, что думают твои родители?!

Я опустила взгляд, мы всё ещё стояли в дверях, и каждая секунда этого разговора на пороге казалась вечностью.

– Давай пройдём внутрь, – тихо, но настойчиво произнесла я, кивнув в сторону дома. – И всё тебе расскажу, хорошо?

Мы прошли внутрь, и я сразу почувствовала, что что-то не так. Привычная чистота и порядок превратились в хаос и горы неубранных вещей. Запах тоже изменился – вместо тёплого аромата свежего хлеба чувствовалась горечь лекарств и лёгкий затхлый запах. Мебель стояла на своих местах, но её поверхности покрывал слой пыли, а на столе лежали разбросанные бумаги.

Сердце сжалось от тоски. Я всегда вспоминала это место с теплотой и грустью, скучая по всем счастливым моментам. А теперь некогда уютный дом больше походил на руины.

– Бабушка, а где дедушка?

Она застыла, ничего не сказав. Словно осознав мои слова, бабушка медленно повернулась ко мне, и в её глазах снова застыли слёзы.

– Нет... нет... только не это, – прошептала я онемевшими губами.

В груди образовалась пустота, мне не нужны были слова, чтобы понять. Осознание хлынуло ледяной водой, тело затрясло, а пространство поплыло перед глазами. Я начала задыхаться, как если бы кто-то перекрыл кислород. Этого не может быть. Это сон. Сон. Сон...

***

После кладбища остаток вечера я провела с бабушкой. Боль разъедала изнутри, делая каждый вдох раскалённым, а каждое движение через силу. Мы молча плакали, держась за руки, и эти тихие объятия были единственным, что удерживало меня от полного распада рассудка.

Врать не хотелось больше всего... но пришлось. Я сочинила историю, что уехала с друзьями в другой город на пару месяцев, что связь пропадала, а телефон сломался. Бабушка, конечно, не поверила. Но сейчас, под высокой дозой успокоительных, та закрыла глаза, уже не различая, где сон, а где явь.

Она рассказала, что родители были с ней весь прошлый месяц, но несколько дней назад отец увёз маму в срочную командировку. Когда же бабушка дозвонилась и, срывающимся от волнения голосом, сообщила, что я вернулась, в ответ из трубки хлынул поток криков и вопросов. Они не верили ни одному слову. «Мама, ты приняла лекарства? С кем ты сейчас?» – кричал отец. Бабушка, всхлипывая, клялась, что это правда, пока они не пообещали выехать на рассвете, как только закончат со срочным делами.

Бабушка опустила телефон и посмотрела на меня усталыми, покрасневшими глазами.

– Аника, мне нужно тебе кое‑что рассказать. Подойди, – пробормотала она. – Дедушка... Он хотел показать тебе нечто важное, но мне говорить отказался. Сказал, ты должна узнать сама.

– Что ты имеешь в виду? Я не понимаю...

Мы молча зашли в спальню дедушки. Каждый шаг давался с невероятным трудом, будто ноги наливались свинцом, а в груди лежал тяжёлый, давящий камень.

Я оглядела комнату, и сердце сжалось: некогда уютное пространство опустело и застыло. На кровати лежало старое покрывало с потускневшим узором, а на прикроватном столике часы, остановившиеся вместе с ним.

– Я не знаю, что он хотел тебе показать, – тихо начала бабушка, открывая шкаф. – Но указывал на эту коробку. Говорил, ты поймёшь.

Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Образ дедушки стоял перед глазами: его улыбка, тёплый голос, крепкие объятия, казалось, способные защитить от всего мира...

Бабушка вышла, и я, опустившись на пол, принялась перебирать содержимое коробки. Старые альбомы, фотографии, сборники сказок и легенд – один за другим они ложились рядом. Я листала страницы, всматривалась в снимки, и только сгустившаяся за окном темнота напомнила, сколько времени прошло.

Когда добралась до четвёртого альбома, из него выскользнул лист пергамента. Осторожно, боясь повредить хрупкую бумагу, я развернула его – и замерла. Там была изображена девушка – поразительной, почти неземной красоты. Её каштановые волосы были убраны в изысканную, сложную причёску, а пышное бордовое платье, серьги и колье в тон создавали образ неоспоримого благородства. Задумчиво проведя пальцем по портрету, я перевернула его и увидела изящную подпись: «Моя милая Х.»

Я уже собралась отложить портрет, но взгляд неожиданно зацепился за странную деталь. По спине пробежал ледяной озноб. Я лихорадочно полезла в карман, нащупала чёрный оникс и, дрожащими руками, приложила его к изображению. Палец девушки на картине украшало точно такое же кольцо – серебристое с чёрным квадратным камнем.

Я отложила портрет, не веря происходящему. Хилари Лэйстфер. На портрете была именно она. Хозяйка рубинового клинка и последняя, в чьей крови текла сила огня.