Глава 31. Аника

Вокруг царила зелёная, давящая полутьма, где кроны деревьев сплетались в непроглядный занавес, поглощающий дневной свет.

Тарен отпустил моё запястье так резко, как если бы обжёгся, и отшатнулся на пару шагов. Его плечи напряжённо вздымались под чёрной тканью рубашки. Мгновение Тарен просто стоял спиной ко мне, сжимая и разжимая кулаки, борясь с чем-то внутри себя. Тишину между нами рвали лишь шелест листвы и прерывистый стук наших сердец.

– Я просил тебя только об одном, – процедил элеморд, медленно обернувшись. – В случае опасности – сразу же телепортироваться. Почему ты не послушала меня?

Его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Обычно безупречная сдержанность Тарена треснула, обнажив сырой, неостывший гнев.

– Ты хоть понимаешь, что могла умереть? – элеморд сделал резкий шаг вперёд, и я инстинктивно отпрянула к шершавому стволу дуба. Прежде чем успела моргнуть, его кулак со всего размаху глухо и коротко ударил по стволу над моим плечом. Я вздрогнула от внезапного гула в коре. – Если бы я не пришёл, ты бы и дальше вела светские беседы с Дугаласом?

Страх отшатнулся, уступая место горькой обиде. Я вздёрнула подбородок, заставив себя встретиться с его пылающим взглядом.

– Если бы я не узнала, что мы связаны – ты бы продолжал врать?

Тарен двинулся с молниеносной, хищной грацией, и я даже не успела моргнуть. Его руки упёрлись в кору по бокам от моей головы, заточив в тесную клетку.

– Да, – прохрипел Тарен. – Я лжец. Убийца. Называй как хочешь, – он приблизил лицо так, что его дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с моим. – Но ты должна была уйти. Если плевать на себя, то подумай хотя бы о моей жизни.

– Я бы не нарушала обещаний, не нарушай ты своих.

Мне не хотелось признаваться. Чтобы Тарен знал, что этой глупой, отчаянной выходкой я пыталась его защитить, не бросить там одного, без кольца.

Тарен замер, всматриваясь в моё лицо, будто читая по нему то, что я не решалась сказать вслух. Напряжение медленно спадало с его плеч, сменяясь чем-то другим – усталой, гнетущей ясностью. И тогда Тарен отстранился, опустив руки.

Я облегчённо выдохнула, хотя сердце продолжало бешено колотиться, отдаваясь звоном в ушах.

Мужчина отвернулся и, не глядя на меня, устало провёл рукой по лицу. Когда он заговорил снова, в голосе не было ни гнева, ни упрёка – лишь безразличная констатация факта.

– Значит, мы оба стоим друг друга, – бросил Тарен через плечо и медленно зашагал прочь, растворяясь в зелёных сумерках леса.

***

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь кривое окошко хижины Илиры, упал на сундук в углу. Я опустилась перед ним на колени, осторожно поддев замок ногтем и вытащила платье.

Оно струилось в моих руках, тяжёлое от вшитых рубиновых нитей, переливаясь, как крошечное застывшее пламя от кроваво-алого до почти чёрного. Это была не просто ткань, а символ всего, чего у меня никогда не было: богатства, роскоши, права на красоту...

Я с грустью расстелила платье на кровати. «Прости», – подумала, не зная, к кому обращаюсь – к себе прошлой или к болезненно красивым воспоминаниям, связанным с ним. Попрощавшись, я аккуратно сложила платье, завернула в простой холст, чтобы скрыть его сияние, и завязала в узел.

***

Путь к ярмарочной площади у окраины Лесной Долины растянулся на несколько долгих часов. Хорошо ещё, что Аэрис накануне объяснила, как сюда дойти – сама она помочь не могла, так как ждали дела, но хоть дорогу подсказала. Я брела, почти не глядя под ноги, сжимая в потных ладонях свёрток с платьем. Но мысли упрямо сбивались, возвращаясь к Тарену. К его глазам, поглощённым тьмой, к хриплой, полной отчаяния ярости в голосе. Я пыталась вытеснить эти воспоминания, заставив себя думать о скупщике, о цене, о возможном обмане – но все эти расчёты меркли перед одним вопросом: что теперь будет между нами?

Я шла, высматривая ту самую лавку, славящуюся торговлей диковинками, о которой говорила Аэрис, и уже почти нашла её, когда чья-то тень неожиданно преградила мне путь.

– Неожиданная встреча в столь поздний час. Или ты решила сменить гардероб?

Я вздрогнула и подняла голову. Передо мной, скрестив синие руки на груди и слегка склонив голову набок, стоял эмер. Его прищуренный взгляд скользнул на свёрток в моих руках – и остановился на крошечном, едва заметном лоскутке алого шёлка, выбившемся из-под грубой верёвки.

– Финн, – невольно вырвалось у меня, и я почувствовала, как холодеют кончики пальцев.

– Аника, – кивнул эмер, и насмешка в его интонации сменилась на странную, изучающую серьёзность. – Не думал, что наши пути пересекутся здесь. Тарен в курсе твоей... вылазки?

– Это не его дело, – резко выпалила я, суетливо заправив предательский лоскут обратно.

Финн молча смотрел на меня несколько секунд, после чего медленно выдохнул, и на его лице промелькнуло лёгкое снисхождение.

– Ох, – протянул эмер, и уголок его губ дрогнул. – Дай угадаю: в твоих руках то самое алое платье с Ночи Мёртвых?

Я промолчала и прикусила нижнюю губу, чувствуя, как от стыда пылают щёки.

– Но зачем, Аника? Хоть Тарен и не покажет эмоций, это причинит ему боль.

– Ему? – я фыркнула, с трудом сдерживая накопленную горечь. – После всего, что Тарен сделал? – рваным движением сгребла непослушные волосы, откинувшиеся на лицо. – А у меня... есть долг. Кое-кто очень нуждается в этих деньгах, чтобы выжить. По-настоящему.

В чертах Финна исчезла насмешка, и даже лёгкая враждебность друга, защищающего товарища. Осталось что-то похожее на понимание и... досаду.

– Глупая, отчаянная смертная, – пробормотал он себе под нос, тяжело вздохнув. – Ладно. Но здесь этот шёлк оценят в гроши, а твою жизнь, и того меньше. Пойдём.

– Куда?

– Туда, где тебе дадут реальную цену и не воткнут клинок из-за угла. – Финн развернулся и сделал несколько шагов, не оборачиваясь, уверенный в том, что я последую за ним.

Я последовала за ним, пробираясь сквозь толпу. Здесь, в сгущающихся сумерках, под трепещущим светом огней, кипела жизнь Рафоры. У прилавков, гружённых кореньями и самоцветами, торговались низкорослые, цепкие теркены. Между палаток скользили, почти не касаясь земли, эфиры. А у бочек с солёной рыбой и речным жемчугом толпились эмеры, чья чешуя местами ещё поблёскивала влагой. Воздух гудел от десятка наречий и звенел от монет.

Среди толпы я заметила Финна, ловко лавирующего между группами торговцев и покупателей, не задев ни одного. В его левой руке болтался небольшой свёрток, перевязанный грубой верёвкой.

– Ты тоже за покупками? – не удержалась я, чтобы заполнить тягостное молчание.

Финн, не останавливаясь, бросил через плечо:

– Для Рена. Ракушка, которая поёт, если подуть в неё. Будет орать до рассвета, сводя Никерию с ума, – в его голосе прозвучала плохо скрываемая отеческая гордость. – А для неё приобрёл новый гребень для волос, нашёл у старого теркена-костореза. Никерия просто обожает эти безделушки.

Пока тот говорил, его большой палец нервно постукивал по рукояти ножа, но тон стал другим – тёплым и живым, без привычной насмешки. Контраст был настолько резким, что на меня нахлынула новая, щемящая тоска.

– А вы с Никерией... сразу поняли, что вы истинная пара? – сорвалось у меня, прежде чем я успела обдумать свой вопрос. – С самого начала?

Финн на секунду замедлил шаг, и углы его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

– С Никерией? – фыркнул тот. – О, нет. Мы ненавидели друг друга первые лет пятьдесят. Она считала меня легкомысленным болваном, а я её чопорной и занозистой стервой.

Я попыталась подавить неожиданный смешок, замаскировав его кашлем.

– А что изменилось?

Мы обогнули шумную группу теркенов, торгующихся из-за связки лука. И только когда крики остались позади, Финн наконец ответил:

– Я изменился. Вернее, меня. Как-то раз охотился на одну хищную рыбу у Разлома. Загнал её в логово, но оно оказалось заминировано старыми ловушками. Одна сработала, и костяные челюсти, размером с повозку, сомкнулись на мне. Я уже готовился провести там пару столетий, как вдруг приплыла Никерия. Она отломала челюсти той твари голыми руками, вытащила меня за шкирку, как котёнка, и полдня тащила к поверхности, хотя у самой не было сил.

Он резко замолчал и, выдержав паузу, с задумчивостью произнёс:

– На суше я три недели приходил в себя. А Никерия каждый день являлась, втирала мне в раны какую-то редкую водоросль для быстрой регенерации и молча сидела рядом. И вот, в одно утро я очнулся от прикосновения, открыл глаза – и всё понял. Во мне что-то ёкнуло, словно между нами протянулась невидимая нить. Ты не перепутаешь это чувство ни с чем.

Финн оборвал рассказ и резко свернул в узкий проулок.

– Вот мы и пришли. Готовь своё сокровище.

Мы оказались не в лавке, а в тихом, закрытом дворе, где его встретили низким поклоном. Через десять минут немолодой эмер с чешуйчатой кожей и холодными, как речной камень пальцами, унизанными перстнями, развернул моё платье.

– Шестьдесят лунных, – отчеканил он, глядя на Финна, а не на меня.

– Сто. И ни монетой меньше, – невозмутимо парировал тот. – Ты знаешь происхождение и мастера. И то, что это единственная такая вещь за последние пять лет.

Торг был коротким и молчаливым. В итоге эмер не довольно кивнул и отсчитал на стол сто тяжёлых, блестящих монет с изображением полумесяца. Финн собрал их в мешочек и протянул его мне.

– Не говори Тарену, что это я помог. И... постарайся не исчезнуть с этими деньгами. Ради той, кому ты помогаешь. И ради него.

– Спасибо, – прошептала я.

Финн лишь кивнул и растворился в толпе, оставив меня одну с тяжёлым мешком и ещё более тяжёлым сердцем.

Нужно было отвлечься, собраться с холодной головой ещё раз поразмыслить над обрывками пазла. Никерия была близкой подругой Хилари. Значит, записки могли быть адресованы ей. Не факт, но шанс был...

***

Я вернулась в дом Илиры, когда уже было затемно. Теркенка сидела у потухающего очага и что-то чинила, но её руки были неподвижны.

Услышав шаги за спиной, та вздрогнула и обернулась.

– Аника? Что случилось? – взволнованно спросила Илира, увидев моё лицо.

Я подошла и, не говоря ни слова, поставила тяжёлый мешочек на стол перед ней. Теркенка перевела взгляд с него на меня, ничего не понимая.

– Откройте.

Илира торопливо развязала шнурок, и когда увидела груду лунных монет, просто замерла, уставившись на них широко раскрытыми глазами.

– Аника... что ты... где ты это взяла? Ты не... ты ничего не украла? Ради Богини, скажи, что нет!

– Нет, – тут же заверила её я. – Просто продала кое-что своё. Этого должно хватить на подать и долг.

Илира продолжала смотреть то на меня, то на монеты, не веря своим глазам. Потом по её морщинистым щекам медленно, одна за другой, покатились слёзы.

– Я не могу... не могу принять это, дитя... Это же целое состояние...

– Можешь, – перебила я, кладя свою руку поверх ладони теркенки. – Ты приняла меня и заботилась. А это просто... моя благодарность.

***

На следующий день я отправилась в Водные Земли. По мере приближения воздух становился всё более влажным, наполняясь запахом тины и ракушек, выброшенных на берег. Просторные, тёплые озёра тянулись до самого горизонта, тихо колышась под лучами трёх солнц. Мелкие молочные пары извивались у берега, точно сам воздух не хотел оставаться неподвижным. Любуясь красотой этих мест, я пересекла границу.

У самого входа, где каменистая тропа терялась в прибрежной гальке, меня остановили двое эмеров. Их тела, местами покрытые переливающейся чешуёй, казались высеченными из мрамора и перламутра.

– Ты на чужой земле, – прошипел один, и его бледные глаза сузились.

Голос, лишённый привычных для меня интонаций, звучал как шелест влажной гальки и имел более сильный акцент, чем у Финна.

– Я пришла к знакомой, – выдавила я, стараясь скрыть дрожь.

Второй стражник снисходительно усмехнулся.

– Какие знакомые могут быть у сухопутной в Водных Землях?

– Я пришла к Никерии, паре Финна. Может, вы знаете её?

Эмеры напряжённо переглянулись. Их изучающие глаза скользнули по мне, выслеживая малейшую тень сомнения. Под этим пристальным вниманием я почувствовала себя прозрачной, и рука сама потянулась поправить несуществующие складки на одежде.

– Стой здесь, – приказал тот, что был ближе и кивнул напарнику. – Доложи Никерии. Узнай, велела ли она ждать гостя.

Второй эмер, не проронив ни слова, развернулся и бесшумно скользнул в воду.

Время тянулось мучительно медленно. Я старалась не смотреть на оставшегося стража, ощущая его напряжённый, буравящий взгляд на себе. В голове пульсировала одна мысль: это была идиотская, безнадёжная затея.

Через некоторое время водная гладь расступилась, и из глубин показалась сначала фигура эмера-стража, а следом за ним Никерия. Она вышла на берег, и каждое движение было подобно течению – плавному, неспешному, полному скрытой силы. Серебряные цепочки, вплетённые в волосы, тихо звенели, поблёскивая при каждом шаге.

– Позвольте девчонке остаться. Мы побеседуем, – бросила Никерия через плечо, и двое эмеров безмолвно скрылись.

Эмерка повернулась ко мне, и в глазах показалась не столько враждебность, сколько глубокая, копившаяся веками усталость.

– Ну? Зачем ты пришла, смертная?

Я прикусила губу, чувствуя, как под её безразличным наблюдением все заранее подготовленные слова теряют смысл.

– Нужно поговорить.

Мы медленно двинулись вдоль берега. Водные Земли раскрывались вокруг во всём своём величии: водопады низвергались с призрачных утёсов с мелодичным, ритмичным грохотом, похожим на биение огромного сердца. Свет, преломляясь в миллиардах брызг, переливался так, будто кто-то вплёл в него серебряные нити.

В прибрежных зонах кипела своя, неспешная жизнь. Кто-то чинил сеть, сидя на валуне, а пара юных эмеров просто грелась на плоских камнях, безмолвно наблюдая за происходящим. Их движения были лишены суеты, полны врождённой, почти ленивой грации существ, для которых вода – не стихия, а продолжение тела. Они поглядывали на нас, вернее, на меня с холодным, отстранённым любопытством, но ни один не приблизился. Здесь царил свой, чёткий и безмолвный порядок, и моё присутствие в нём было диссонансом.

– Если ты думаешь, что у меня есть время на бесполезную болтовню, то глубоко ошибаешься, – отрезала Никерия.

У меня не было никаких доказательств, что найденные мной обрывки записок Хилари предназначались именно ей. Но я уже зашла слишком далеко, чтобы отступать. Достав из кармана свёрток, я развернула его и протянула Никерии.

Эмерка застыла, и на лице замерло выражение чистого, немого изумления. Рука инстинктивно, почти против её воли, потянулась к бумагам, но я лишь крепче сжала их.

– Откуда это у тебя? – шёпот был едва слышен сквозь шум воды, и в нём впервые прозвучала растерянность.

Значит, я была права. Всё сошлось в одну ясную, жестокую картину. Записки, полные страха за кого-то. Смерть возлюбленного Хилари от рук Нортона. Её отчаянная просьба к подруге «переправить»... За кого можно было так бояться? Я сделала глубокий вдох и ровно произнесла:

– Хилари была беременна от человека. И когда Нортон решил её убить, та испугалась, но не за себя, а за дитя. Хилари умоляла тебя помочь, переправить ребёнка в мир людей.

Никерия застыла, словно превратилась в статую из бледного мрамора. Даже её дыханье, казалось, остановилось. Плечи дрогнули, и Никерия порывисто оглянулась, ощутив чьё-то незримое присутствие за спиной.

– Откуда ты... всё это знаешь?

– Нашла её записи в библиотеке элемордов. Сначала это были лишь обрывки, но, сложив их вместе и зная о Нортоне, я поняла.

Между нами повисла настолько оглушающая тишина, что, казалось, даже водопады на миг притихли.

– Пойдём, – наконец выдохнула Никерия, с трудом отрываясь от бумаг. – Присядем.

***

Мы устроились на гладких, отполированных камнях в укрытии за шумящей стеной воды. Этот скрытый от посторонних глаз уголок, судя по всему, был её любимым местом.

– Я знала Хилари... кажется, всегда, – начала Никерия, глядя на свои тонкие, унизанные кольцами пальцы. – Она была моей самой близкой подругой... Но потом Хилари встретила его. Человека. И позволила этой глупой, хрупкой, самоубийственной болезни прорасти в своём сердце. Я чувствовала, чем это закончится. Но она никогда не слушала меня...

В глазах эмерки, таких обычно холодных и отстранённых, стояли слёзы. Они казались слишком редкими для её холодной натуры, но в этот момент я видела перед собой лишь сломленную женщину. Я растерялась, не зная, как реагировать, и осторожно прикоснулась к её руке. И, к моему удивлению, Никерия не отдернула ладонь.

– А через какое-то время Хилари призналась мне, что ждёт дитя. Но Нортон... всегда считал её только своей. Этот союз был предрешён семьями ещё до их рождения.

Никерия сжала мои пальцы с неожиданной силой, и её взгляд ушёл куда-то вглубь, в прошлое.

– Она умоляла меня спасти того, кого любила. Но Нортон убил его. И Хилари боялась за ребёнка... Возможно, из-за него она стала столь безрассудной... И после того, как Хилари свершила свою месть... она...

Никерия не договорила. Она просто закрыла глаза, и по щекам, вопреки всей сдержанности, хлынули тихие, беззвучные слёзы. Это была другая Никерия – сломленная, беззащитная, и от этого зрелища у меня сжалось сердце.

Я осторожно обняла её за плечи, не зная куда себя деть.

Теперь я понимала презрение Никерии к людям и холодность ко мне. Она возложила вину за смерть подруги на всех людей. А моё присутствие для Никерии как незаживающая рана, постоянное напоминание о том, что случилось.

– Я не успела... Не спасла... – бессвязно шептала эмерка, и её слова тонули в рокоте водопада. – Когда пришла, она уже была мертва.

Никерия замолчала, резко сжав губы, боясь сказать что-то лишнее, и снова ушла в тяжёлое, беспомощное молчание. Осторожно проводя рукой по её волосам, пытаясь успокоить дрожь, я спросила:

– Что случилось с ребёнком?

Никерия медленно отстранилась. Её лицо осунулось, обнажив под холодной маской такую чистую, невыразимую боль, что у меня перехватило дыхание.

– Он не успел родиться. Хилари была мертва, но дитя... Я пыталась спасти его, – голос Никерии сорвался, и та резко отвернулась, сжав пальцы до бела. – Мне пришлось вынуть его из мёртвого лона, и ребёнок выжил. Так я смогла исполнить её последнюю просьбу... Переправить дитя в мир людей.

На некоторое время между нами повисла гнетущая тишина. Я с ужасом представляла, как Никерии, всегда по-аристократически чопорной и холодной, пришлось в одиночку извлечь дитя из утробы своей лучшей подруги. И этот чудовищный, отчаянный поступок, возможно был в тот миг её единственным возможным актом милосердия.

– Ты отдала его... семье возлюбленного Хилари?

Никерия лишь безучастно кивнула.

Я отрешённо уставилась на линию горизонта, где вода сливалась с небом. Завтра же отправляюсь домой. В мир людей.