Глава 25. Тарен

Тренировки с Аникой стали ежедневным ритуалом. И, должен признать, я начал замечать прогресс. Незначительный, едва уловимый, но он всё же был.

Сегодня она атаковала с неожиданным напором. Те самые движения, что ещё недавно были робкими и неуверенными, теперь дышали энергией.

– Почему Хилари не окунула возлюбленного в Озеро Жизни? – спросила Аника, резко рванув на меня с клинком.

Я парировал удар почти на автомате.

– Людей, как правило, оно не исцеляет, – моё лезвие со звоном встретилось с её. – Хотя, как показывает твой пример, бывают и любопытные исключения.

Аника снова бросилась в атаку, но я был быстрее и ловко перехватил её запястье. Раздался тихий, удивлённый вздох. Попытка ударить коленом? Как же предсказуемо. Я не отступил, продолжая удерживать Анику. В борьбе за равновесие она пошатнулась, и мы оба рухнули в высокую траву. Оказавшись сверху, я прижал Анику к земле всем весом.

И в этот миг всё замерло: пропали звуки леса, ушло напряжение схватки, осталось только её учащённое дыхание, смешавшееся с моим. На мгновение я забыл, как дышать. Мышцы предательски дрогнули, когда бедро Аники скользнуло между моих ног.

Мой взгляд скользнул к её губам, и сердце сжалось от резкого, болезненного удара. Я наклонился ближе, не в силах больше сдерживаться, как вдруг почувствовал холодное прикосновение стали.

Аника смотрела на меня с довольной усмешкой. Я попытался было перехватить её руку, но не успел – резким, отточенным движением Аника перекатилась, поменявшись со мной местами. Теперь её колени уверенно упёрлись мне в бока, а остриё клинка медленно скользнуло по шее, оставляя за собой ледяную дорожку.

Я напряжённо сглотнул. Бледно-голубые глаза, как небо в начале весны, смотрели прямо в мои.

– Неплохо, – низко пробормотал я. – Ты словно дикая роза в саду, так выбиваешься из общей картины...

– Это плохо? – её голос перешёл на шёпот. – Нравится всё контролировать?

Аника медленно провела остриём клинка по моей шее, от ключицы к подбородку. Холод металла заставил кожу покрыться мурашками, хотя внутри всё полыхало огнём. Я почувствовал, как напряглась её рука, держащая рукоять, и невольно усмехнулся.

Довольная своей маленькой победой, Аника слезла с меня и протянула руку, чтобы помочь подняться. Я схватил её за запястье, но вместо того, чтобы встать, резко дёрнул на себя. Миг – и наши позиции снова поменялись. Я прижал Анику к земле, переплетя наши пальцы.

– Урок номер два, – прохрипел я, чувствуя, как её тело выгибается под моим. – Никогда не заканчивай бой, пока не убедишься, что противник мёртв.

По её коже пробежали мурашки. Аника прикусила губу, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц. Сердце колотилось в груди с такой силой, будто пыталось вырваться наружу. Ещё секунда – и я бы сорвался, переступил через ту грань, которую сам же и провёл.

С невероятным усилием отстранился, пытаясь отбросить навязчивые мысли. Холодный воздух обжёг разгорячённую кожу, вернув подобие ясности. Нужно было сосредоточиться. Остудить голову.

– На сегодня достаточно, – глухо выдохнул я, отворачиваясь.

Аника поспешно встала, отряхивая травинки с одежды. Я наблюдал за ней краем глаза, стараясь отогнать прочь назойливые мысли. Тишина между нами становилась всё отчётливее.

Взгляд Аники скользнул по моим рукам, по открытым участкам кожи, и задержался там, где из-под рукава выглядывали линии шрамов. Она видела их раньше, но сейчас, после тренировки, они казались ещё более явными.

– Эти шрамы... – осторожно начала Аника, и её голос прозвучал тише, чем обычно. – Ты же можешь менять внешность. Почему они остались?

Я резко замер. Зачем? Зачем портить этот и без того сложный момент? Я тяжело вздохнул, ощущая, как на меня накатывает тяжёлая, знакомая волна.

– Некоторые вещи нельзя и не нужно стирать, – мои слова прозвучали резче, чем предполагал. – Они... напоминание.

Аника помолчала, давая мне понять, что ждёт продолжения. Но я не собирался его давать. Тогда она сделала шаг ближе.

– Тарен, мы же договорились – больше никаких тайн между нами. Я просто хочу понять тебя. Узнать того, кто ты есть на самом деле.

Она подошла ещё ближе, заглянув мне в глаза.

– Твои родители... – Аника запнулась, видя, как моё выражение лица тут же каменеет. – Это... твой отец?

Дыхание сжалось, словно удавкой. Каждое слово, которое предстояло произнести, было похоже на осколок стекла, застрявший в глотке. По спине пробежал ледяной пот.

– Я никогда никому не рассказывал этого, – наконец произнёс я, сжимая пальцы.

В груди запульсировала тупая, знакомая боль, и груз на плечах стал как никогда ощутим. Время не лечит. Оно лишь притупляет остроту, превращая боль в фоновый шум.

Но сможет ли Аника принять моё прошлое? Принять всю ту грязь и кровь, что за ним стоят?

Около двух столетий назад...

Я с ненавистью окинул взглядом окно, любуясь тем, как другие дети радостно бегали, заливаясь звонким смехом. Мне не разрешали играть с ними. С утра до ночи одни тренировки сменялись другими.  Это был мой личный сорт ада.

Это слово я недавно подсмотрел в отцовской библиотеке, и он снова избил меня, повторяя: «Люди не достойны нас. Они жалки и глупы». Но мне нравилось это слово. Оно отлично описывало всю мою жизнь.

Вчера отец снова выжигал мне спину раскалённым докрасна жезлом, а делал он это всегда с неистовым рвением и всяческими изощрениями. Кожа ужасно чесалась, покрываясь волдырями. От боли я вопил как ненормальный, из-за чего несколько обеспокоенных служанок забежали к нам в покои.

– Принести ли живую воду, господин?

Я глубже нырнул в тень, пытаясь скрыть предательские слёзы. Сжал рукав, сдерживая порыв рыданий от лопающихся волдырей на спине. Слёзы – ещё одна непростительная роскошь, которая была под запретом.

– Он будущий правитель Рафоры, – раздался леденящий голос отца. – Мальчик должен научиться справляться с болью.

– Но сэр...

Она с ужасом окинула мою изуродованную спину взглядом. Кожа не успевала регенерироваться, новые слои нарастали коркой и тут же трескаясь, сочась сукровицей. Тело не справлялось с повреждениями.

Но отец был непреклонен. Его тёмный силуэт высокой фигуры захлопнул дверь перед служанкой. Я ещё больше сжался от страха.

Побои были частыми на протяжении моих десяти лет, и каждый раз находился новый аргумент для наказания. В этот раз – моё любопытство к людям. Хотя очень часто я и не понимал, за что именно отец избивал меня.

И со временем стал чувствовать себя виноватым просто за то, что я – это я.

Он с презрением окинул меня взглядом. Я ненавидел свои глаза – точную копию отцовских, – которые каждый раз, стоило мне пройти мимо зеркал, напоминали, чей я сын.

– Вставай, Тарен. Покажи на что ты способен.

Я повиновался, поднимаясь на дрожащих ногах. Тело ломило на части, а руки сжались в кулаки.

Отец направил на меня магию воды. Я попытался противостоять ей, выставив перед собой щит из воздуха, но сил было недостаточно. Поток ледяных игл, каждая из которых была остриём из замёрзшей воды, впился в обожжённую, содранную кожу. Я взревел, уже не от боли, а от полной беспомощности, и рухнул на пол.

– За что, отец? – вырвалось у меня сквозь слёзы, которые уже не мог сдержать. – Почему я так много тренируюсь, пока другие дети играют?

Он равнодушно провёл рукой по коротко стриженным волосам, глядя на меня сверху вниз, как на насекомое.

– Если ты хочешь получить то, чего нет у большинства, ты должен делать то, что остальные не делают. Жертвовать тем, чем не жертвуют другие. Ничего не приходит просто так. Ты платишь дискомфортом. Дисциплиной. И должен заслужить, чтобы я гордился тобой.

***

– Эдгар, пожалуйста, прекрати! – из-за двери донёсся испуганный, срывающийся голос матери. – Ты убьёшь его! Он всего лишь ребёнок!

Я вжался в угол, и в тот же миг раздался оглушительный звук пощёчины.

– Думаешь, я не знаю, где ты пропадаешь ночами? – сквозь зубы прошипел отец.

Я с ужасом буравил дверной проём взглядом, чувствуя, как всё внутри закипает от ненависти. Мама испуганно выбежала из комнаты, светлые волосы были растрёпаны, а на щеке виднелся свежий, отпечатавшийся след. Она торопливо подошла и присела рядом со мной, обняв за плечи.

– Я скоро заберу тебя, мой мальчик. Кое-кто может позаботиться о тебе. – она беззвучно заплакала, проведя тонкими пальцами по моей щеке. – Скоро всё изменится. Я тебе обещаю.

***

Когда мне исполнилось пятнадцать, я никак не мог понять, почему Дугалас водил дружбу с моим отцом. Он был совершенно на него не похож и много читал, иногда рассказывая мне о сражениях, на которых побывал. Как-то раз Дугалас даже подарил мне пару книг о боях, и я хранил их словно зеницу ока.

Именно он впервые научил меня владеть клинком. А однажды, когда мне было шесть, и я до смерти боялся грозы, Дугалас, вопреки запрету отца, укрыл меня своим плащом и просидел рядом почти до самого утра.

Я с разочарованием ловил себя на мысли: почему он не мог стать моим отцом?

Из раздумий меня вывел ледяной тон:

– Смотри, как твои обожаемые люди слабы, Тарен.

Отец часто заставлял меня наблюдать. Он не позволял отворачиваться.

Я сразу же узнал её. Одна из наших служанок – молоденькая с мягкими чертами лица и румяными щеками. Она всегда была добра ко мне и тайком носила мне живую воду, чтобы тело хоть как-то восстанавливалось после побоев.

Я не знал, как об этом узнал отец, но сегодня утром он вывернул наизнанку весь дворец в поисках этой бедной девушки. Наверняка ему доложили другие слуги.

Теперь от милой девушки мало что осталось. Её лицо было мертвенно-бледным. К этому моменту отец уже ампутировал ей ноги. Я помню, как та плакала, пока он усыплял её. А когда глаза снова открылись, раздался душераздирающий вопль ужаса: вместо ног к телу девушки был пришит эмерский хвост. Служанка билась в истерике, но её руки и ноги были прочно прикованы к столу – чешуя была залита алым, как, впрочем, и вся комната. От металлического запаха крови сводило желудок.

Отец делал это постоянно. Со смерти матери прошла всего неделя. Он сказал, что причиной послужила политика, но я знал: во всём виноват именно отец.

Он ставил эксперименты над людьми всё чаще, утопая в своём безумии. Никто не выживал.

На полках, в мутных склянках, плавали глаза – человеческие и эмерские, полностью залитые молочно-белой пеленой. В больших чанах валялись конечности, а в воздухе стоял густой, сладковато-гнилостный запах.

Отец пришивал даже крылья эфиров, отрезая человеческие руки. И всегда заставлял меня смотреть. Я был молчаливым наблюдателем, пока сотни человеческих глаз смотрели на меня с единственной надеждой. О быстрой смерти.

Отец неспеша взял скальпель со стола и подошёл к бледной, словно полотно девушке. Она повернулась ко мне со слезами на глазах и прошептала одними губами:

– Пожалуйста... убей меня.

Я сжался от отвращения разглядывая грубые рубцы там, где был пришит рыбий хвост. Кожа по швам была воспалённой, багровой, из-под грубых нитей сочились кровь и гной, а чешуя местами обнажала мясо. Девушка не кричала, а хрипела, захлёбываясь собственной слюной, и её пальцы судорожно царапали металл стола.

Но отец не обращал на это внимания, сосредоточенно орудуя скальпелем и иголкой.

И тут мой взгляд упал на поднос с инструментами. Ножи. Их было много, все залитые тёмной, липкой кровью. В голову полезли странные, тёмные мысли...

Я поджал губы, пытаясь справиться с накатившим желанием смерти. Сам не заметил, как применил магию эфиров – и один из ножей мягко приземлился мне в ладонь. Я спрятал его за спину.

Сердце нервно заколотилось в груди: если отец увидит это... Какую новую пытку он придумает в этот раз? Сдерёт кожу с меня заживо?

Я мог бы воткнуть клинок на расстоянии. Остриё легко рассекло бы отцу живот. Но этого было недостаточно: мне хотелось сделать это собственноручно.

Я сделал шаг вперёд.

Ненависть прожигала меня изнутри, выжигая всё, кроме одной цели. Я сжал рукоять ножа и застыл, встретившись взглядом с испуганными глазами служанки. Она молчала.

Отец резко обернулся.

Я не помню самого движения – только ощущение, как сталь входит в его плоть.

За мать. Нож вошёл до самой рукоятки, прямо в сердце.

За боль. Отец отшатнулся, а его глаза расширились от непонимания и шока. Тёмная струйка хлынула у него изо рта.

За потерянное детство. Я отступил на шаг, наблюдая, как алое пятно расползается по одежде.

За жизнь в страхе. Отец согнулся пополам на коленях передо мной, с ужасом глядя на торчащий из живота клинок. Его тело скрючилось от судорог.

За меня. За боль. За сотни невинных.

Отец, захлёбываясь кровью, схватился за мой ботинок. Я высвободил ногу и с холодным спокойствием наступил на его руку, чувствуя, как хрустят кости под подошвой.

И в тот миг я почувствовал это. Мои глаза заблестели – впервые по-настоящему, без фальши. Меня охватило всепоглощающее, почти опьяняющее чувство счастья, которого я не испытывал ни разу за все годы.

Я смотрел на отца сверху вниз, пока тот корчился в предсмертных судорогах на залитом кровью полу.

Это было так правильно. Так нужно. Так верно и безупречно.

– Теперь ты гордишься мной, отец?