Кровавый рассвет

Всё случилось слишком быстро. Фургон, врезавшийся в тишину порта, выплюнул нас в холодную, солёную тьму. Том развернулся ко мне, его лицо в призрачном свете приборки было высечено изо льда и стали.

— За мной, но не ближе трёх шагов. Целься точно. Не геройствуй. Услышишь «назад» — разворачиваешься и бежишь. Поняла? — Его голос был тише шепота, но каждое слово врезалось в мозг.

Я лишь кивнула, комок в горле не давал издать звук. Он резко притянул меня, его губы грубо и быстро прижались ко лбу.

— Я рядом.

Дверь распахнулась. Ветер с Северного моря ударил в лицо, холодный. Мы выскользнули наружу, растворившись в тенях гигантских, ржавеющих складов. Впереди мерцали редкие огни терминала №7.

В наушнике зашипел голос Билла: «Камеры гаснут через десять. Приготовиться. Десять, девять...»

Том поднял сжатый кулак. Мы замерли, слившись со стеной.

«...три, два, один. Темнота».

Огни терминала погасли разом. Только кроваво-красные аварийные глазки подсвечивали громады контейнеров. И тут же, будто в ответ, с другой стороны заговорили глухие, приглушённые выстрелы. Наша группа рванула вперёд.

Я бежала, прижимаясь к спине Тома, стараясь не отставать. Ноги были ватными, но адреналин, горький и пьянящий, гнал вперёд. Мы ворвались в зону погрузки. В свете тактических фонарей мелькали фигуры в чёрном — охрана «Сообщества». Том стрелял короткими, экономными очередями, двигаясь с хищной грацией. Я видела, как падали тени. Мой собственный пистолет казался игрушкой, но когда один из охранников развернулся в нашу сторону, я нажала на спуск. Отдача болезненно отозвалась в запястье. Человек вскрикнул и откатился за укрытие.

Я держалась за его спиной, как тень, прикрывая его фланг. Краем глаза заметила Билла — он двигался вдоль контейнеров, его лицо было каменной маской концентрации. Вся команда «Фора» работала как один механизм — тихо, смертоносно, эффективно.

Потом я увидела их. Наши люди уже вскрывали контейнеры. Оттуда, ошеломлённые светом и свободой, выходили, выбегали, выползали люди. В основном женщины и дети. Вид был леденящий душу. Грязь, синяки, оборванная одежда, пустые, невидящие глаза. Маленькая девочка, лет пяти, стояла посреди хаоса, прижимая к груди тряпичную куклу с оторванной головой, и беззвучно плакала. Времени на ужас не было. Я жестами показывала им направление, туда, где уже ждали фургоны для эвакуации.

И вдруг Том резко развернулся. Его глаза за стёклами очков были непроницаемы.— Эсме, иди помоги Анне! Держись у фургона, помогай с ранеными. Будь осторожна.

— Но... я не хочу разделяться, — вырвалось у меня, и предательские слёзы застилали взгляд.

— Я справлюсь. Здесь тебе опасно. Их становится больше.

Я подняла голову и увидела: из-за углов, из проходов между контейнерами прибывали новые силы противника. Стрельба усиливалась.— Эсме, пожалуйста! — в его голосе прорвалась трещина, отчаянная мольба.

Я посмотрела на него — на его лицо, искажённое страхом не за себя, а за меня. Я поднесла пальцы к губам и послала ему воздушный поцелуй — безумный, наивный жест в самом сердце ада. Затем развернулась и побежала к Аманде, которая координировала эвакуацию у дальнего фургона.

Наши парни ломали замки, вытаскивали людей. Я бросилась помогать. Из одного контейнера я вытащила на свет девочку, ту самую, лет пяти. Её тело было испещрено синяками и ссадинами. Она вжалась в меня с такой силой, словно хотела провалиться сквозь меня. Её дрожь передавалась мне через одежду.

— Малышка, всё кончилось, ты в безопасности, — бормотала я, гладя её по спутанным волосам, но понимала, что никакие слова не изгонят демонов из её потухших глаз.

Внезапно — знакомый стон. Билл! Он сидел, прислонившись к колесу фургона, и сжимал левой рукой правое плечо. Тёмная, почти чёрная в этом свете кровь сочилась сквозь пальцы.

— Нет! Билл! Помогите ему! — мой крик сорвался сам собой.

Двое наших подхватили его и загрузили в фургон. Я вскарабкалась следом.

— Боже, Билл, что случилось?

— Засранец подстрелил, — скрипя зубами, выдавил он. Лицо было серым от боли. — Сквозное, кажется... не смертельно.

— Бинты! Антисептик! — закричала я. Кто-то сунул мне аптечку.

Я заранее извинилась: «Прости, будет больно», — и вылила перекись прямо в рану. Он закричал, дугой выгнувшись на сиденье. В панике, не зная, как унять его боль, я наклонилась и резко поцеловала его в щеку. Он замер, глаза округлились от шока. Этой секундной паузы хватило, чтобы я начала туго наматывать бинт, прижимая стерильные салфетки.

— Том меня прибьёт, — прохрипел Билл, но в голосе уже появились слабые нотки привычного сарказма.

— Замолчи, Билл. Ты скулил как подстреленный олень, — попыталась я парировать, но голос дрожал.

Время тянулось. Порт постепенно наполнялся спасёнными. Их увозили партиями. Пора было сворачиваться. Дело сделано. Люди спасены.

Где Том?

Я выпрыгнула из фургона, вглядываясь в хаос. Его нигде не было. И тогда я увидела. Вдалеке, у самого края длинного причала, рядом с громадным портовым краном, шла ожесточённая перестрелка. Вспышки выстрелов, бегущие тени. И среди них — его силуэт. Он отступал, стреляя на ходу, против него двигалось несколько фигур.

— Том! — закричала я и рванула вперёд.

Сильная рука вцепилась мне в плечо, отрывая от земли. Георг.— Эсме, нет! Босс приказал: в случае крайнего — уходить и не ждать. Он сам выкрутится.

— Что? — я не поверила ушам. — Так вот почему он... он... сукин сын! Он всё планировал!

— Он даст нам время на отход. Садись в машину!

— Нет! Я не оставлю его! — я вырвалась, с силой, которой сама от себя не ждала, и помчалась к тому месту, где был он, на ходу подбирая чью-то забытую винтовку.

Я бежала, не чувствуя под собой ног. Пули свистели над головой, цокали по металлу контейнеров. И вот я увидела их вблизи. Том стоял на коленях. Его автомат валялся в стороне. Перед ним, невозмутимый и холодный, стоял высокий мужчина в элегантном, не по месту, пальто — Вальтер Шмидт. Он приставлял дуло пистолета ко лбу Тома.

— Каулитц, — голос Шмидта был ровным, с лёгким немецким акцентом. — Ты стал очень назойливой помехой. Но я человек милосердный. Скажи, где твои крысы, и умрёшь быстро. Или...

Он жестом подозвал двух своих людей. Они схватили меня, когда я попыталась броситься вперёд. Один выбил винтовку, другой грубо скрутил руки и пнул под колени. Я рухнула на бетон рядом с Томом.

— А, и игрушка сама прибежала, — Шмидт усмехнулся, изогнув тонкие губы. Он подошёл, наклонился и впился пальцами в мой подбородок, заставляя смотреть на Тома. — Смотри, Том, как ломают дорогих кукол.

Он отпустил меня и кивнул своим людям. Грубые руки вцепились в мою одежду. Треск рвущейся ткани оглушил меня. Я кричала, вырывалась, но их хватка была железной. Чья-то ладонь со всей силы ударила меня по лицу. Мир поплыл, в ушах зазвенело. Я увидела лицо Тома. Его глаза пылали адским огнём, но всё тело было сковано неестественным спокойствием. Он сжимал кулаки так, что, казалось, вот-вот лопнут костяшки.

— Остановитесь! — его голос прозвучал хрипло, сдавленно.

— А, заговорил? — Шмидт снова обратился к нему. — Ну? Где они?

Том молчал. Он смотрел только на меня. В его взгляде была буря — ярость, бессилие, вина и что-то ещё... твёрдая, непоколебимая решимость.

Шмидт вздохнул с преувеличенной досадой.— Надоело. У меня дел по горло.

Он поднял пистолет и выстрелил Тому в живот.

Время замерло. Я увидела, как тело Тома судорожно дёрнулось, как он осел набок. Тёмное, быстро растущее пятно расползлось по его чёрной тактичке у самого пояса. Шмидт что-то бросил своим людям, они отпустили меня, и вся группа начала быстро отходить к ждущему у причала скоростному катеру.

Я не помнила, как доползла до него. Звуки мира пропали. Осталось только шипение в ушах и стук собственного сердца. Я упала рядом, мои трясущиеся руки нашли рану, пытаясь заткнуть эту ужасную дыру, из которой уходила его жизнь. Кровь была горячей, липкой, неостановимой.

— Нет, нет, нет, нет... — мой шёпот перерос в рыдания. — Том, прошу, нет... Я отомщу... Я их всех... я...

Он лежал без сознания, лицо белое, как мрамор. Дыхание поверхностное, порывистое. Это было не плечо Билла. Это было концом.

И тогда в висках застучало. Гулкий, яростный стук. Белая, слепая ярость поднялась из самой глубины, смывая страх и боль. Я подняла глаза. Шмидт уже поднимался на борт катера. Я вскочила, подобрала винтовку, не целясь, нажала на спуск. Раз! Два! Одна из пуль вонзилась ему в спину. Он вскрикнул и рухнул на палубу.

Но его люди уже развернулись ко мне. Стволы автоматиков поднялись в мою сторону. Я зажмурилась, готовясь к удару.

И раздались два выстрела. Не моих. Чистых, хлёстких. Бам! Бам!

Двое охранников рухнули на бетон. Я обернулась.

Том лежал на том же месте. Но его рука была поднята. В дрожащей, окровавленной кисти он сжимал свой маленький, вечно спрятанный у лодыжки пистолет. Из ствола курился лёгкий дымок.

Всё плыло перед глазами от боли, от ужаса, от невероятного облегчения. Но я увидела, как его губы шевелятся. Я поползла к нему, упала рядом, прижалась ухом к его губам.

Шёпот был едва слышен, просто выдох, окрашенный кровью и любовью:— Я... люблю... тебя...

Его рука разжалась. Пистолет со звоном упал на бетон.

— НЕТ! — мой крик разорвал наступившую тишину, эхом раскатившись между контейнерами. — Том! Держись! Пожалуйста, держись!

Я снова вдавила ладони в рану, крича в микрофон на воротнике, захлёбываясь слезами и словами: «СРОЧНО! ТОМУ НУЖНА ПОМОЩЬ! ОН ЖИВ! КТО-НИБУДЬ!»

Вдали уже нарастал рёв моторов — наши фургоны, прорываясь сквозь остатки сопротивления, мчались к нам. Но для меня мир сжался до точки. До его бледного лица. До слабого, прерывистого пульса под моими пальцами на его шее. До хриплого, едва уловимого звука, который ещё был дыханием.

Я целовала его холодные губы, его веки, его окровавленный лоб, шептала сквозь рыдания:— Ты должен жить. Ты должен. Мы только начали. Ты обещал... Ты обещал красивую жизнь...

Я сидела на ледяном, окровавленном бетоне, прижимая к себе своего демона, своего спасителя, свою погибель и свою единственную, неистовую любовь. И знала одно: если его сердце остановится, моё остановится вместе с ним. Навсегда.