E•T

Последующие часы слились в один сплошной кошмарный гул. Я помню, как наши фургоны, ревя моторами, прорвались к нам. Помню, как Георг и Густав, лица которых были искажены яростью и страхом, бережно, но стремительно погрузили бесчувственное тело Тома в салон. Я втиснулась рядом, не выпуская его холодной руки из своих, продолжая давить на окровавленную повязку, которую кто-то наспех наложил поверх раны.

— Держись, босс, чёрт тебя дери! — рычал Георг за рулём, выжимая из машины всё, на что она была способна. Роттердамские улицы проносились за окном сюрреалистичным, размытым калейдоскопом.

В нашем временном штабе — том самом пустом офисе — уже ждали. Ждал Найт с разложенными хирургическими инструментами и суровым, сосредоточенным лицом. Ждал кричащий от боли, но живой Билл, бледный, с перевязанным плечом. Они вынесли Тома на импровизированный стол из сдвинутых рабочих столов, застеленных чистой, но грубой тканью.

— Всем, кроме Найта и меня, — жёстко сказал Георг, блокируя мне путь. — Ты не вынесешь.

— Я остаюсь, — мой голос не дрогнул. В нём не было истерики, только ледяная, абсолютная решимость. — Я буду держать его. Или я остаюсь, или вы через меня переступите.

Георг посмотрел на моё лицо, залитое слезами, грязью и его кровью, и отступил. Он понял.

Я стояла у изголовья, держа Тома за руку, гладя его мокрые от холодного пота волосы, пока Найт и наш медик, хмурый мужчина по кличке Док, работали. Звуки были ужасны: металлический звон инструментов, сдавленные команды, шипение антисептика. Том бредил в полусознании, его тело иногда била судорога. Я не отводила взгляда от его лица, шепча бессвязные слова: «Я здесь, я с тобой, ты выберешься, ты должен».

Операция длилась вечность. Пуля, к счастью, не задела жизненно важные органы, но натворила бед, разорвав мышечную ткань и вызвав чудовищную кровопотерю. Когда всё было кончено, когда последний шов был наложен, а Док объявил тихим, усталым голосом «теперь всё зависит от него», во мне что-то сломалось. Я опустилась на колени рядом со столом и просто рыдала, прижавшись лбом к его бессильной руке.

Его перевезли в более оборудованную и защищённую клинику, принадлежащую сети «Фора». Следующие дни я не отходила от его палаты. Спала урывками в кресле, ела только когда меня силком заставляли Билл или Густав. Я разговаривала с ним, даже когда он был без сознания, рассказывала о чём попало — о погоде за окном, о глупом анекдоте, который рассказал Георг, о том, как крепко спала та пятилетняя девочка в безопасном доме.

И вот, на третий день, его пальцы в моей руке дрогнули. Не рефлекторно, а осознанно. Он медленно открыл глаза. Сначала взгляд был мутным, невидящим, потом сфокусировался на мне. На моём измождённом лице, на глазах, подёрнутых бессонницей и надеждой.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

— Не говори, — прошептала я, слезы снова наворачиваясь на глаза, но теперь это были слёзы такого безумного, такого всепоглощающего облегчения, что мир поплыл. — Молчи. Ты жив. Это главное.

Я не сдержалась. Я вскочила, наклонилась и начала целовать его. Его лоб, веки, щёки, уголки губ, избегая давить на сами губы, боясь причинить боль. Это были не поцелуи страсти. Это были поцелуи благодарности, жизни, возвращения из небытия.

— Том, — я выдохнула, прижавшись лбом к его лбу, наши слёзы смешиваясь. — Ты обещал, помнишь? Там, на краю обрыва. Ты обещал.

Он медленно, с трудом, поднял свою свободную руку и слабо коснулся моей щеки, смахивая слезу большим пальцем. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться.

— Да, — прошептал он, и голос его был тихим, как шелест сухих листьев. — Я обещал... тебе покой. Кажется... немного... задержался с доставкой.

Я рассмеялась сквозь рыдания, истеричным, счастливым смехом.— Идиот. Главное, что доставил себя, живого.

Я осторожно обняла его, стараясь не задеть повязки, и прижалась к его здоровому боку, слушая слабое, но ровное биение его сердца под ухом. Он положил свою тяжелую руку мне на голову.

— Сообщество? — спросил он тихо.

— Шмидт мёртв. Ты... ты его добил. Основная структура в Европе разгромлена. Остатки разбежались, как тараканы. Мы... мы сделали это, Том. Окончательно.

Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала тень последнего напряжения, которое наконец-то покидало тело.— Билл?

— Жив, здоров, уже шутит, что ты отбил у него девушку одним только видом своего живота.

На губах Тома дрогнуло подобие улыбки.— Густав? Георг?

— Целы. Все целы. Все спасённые люди в безопасности.

Он молчал минуту, просто дыша, его пальцы перебирали мои волосы.— Значит... — начал он снова, открыв глаза и глядя прямо в мои. — Значит, теперь... мы наконец можем... обрести этот самый покой. Хоть и на время.

— На время, — кивнула я, улыбаясь сквозь слёзы. — Но теперь... теперь нам не страшно. Не страшно «Сообщество», не страшны погони. Мы просто... мы можем быть. Ты, и я.

Он притянул мою голову чуть ближе, чтобы наши лбы снова соприкоснулись.— Прости... за всё. За тот порт. За то, что заставил тебя это увидеть. За то, что чуть не...

— Заткнись, — перебила я его нежно, целуя его в уголок рта. — Не извиняйся. Мы вместе прошли через это. И мы вместе вышли. Теперь у нас есть только будущее. Пусть оно будет тихим. Пусть оно будет нашим.

Он смотрел на меня, и в его тёмных, усталых глазах впервые за всё время нашего безумного знакомства я увидела не одержимость, не ярость, не холодный расчёт. Я увидела мир. Хрупкий, выстраданный, но настоящий. И простую, человеческую, ничем не замутнённую любовь.

— Обещаю, — прошептал он. — Больше никаких войн. Только покой. Только ты.

Наше начало.